Читаем Буревестник полностью

Балтика… Суровая Балтика… Седые морские волны с вечным шумом катятся на низкие берега. Туман. Ветер. Кажется, что ничего не может быть здесь близким и понятным для человека, родившегося на юге и привыкшего к радостной солнечной природе. Но Степанян не чувствовал себя здесь чужим, он на месте. Он давно мечтал попасть в Ленинград, повидать этот замечательный город, о котором он столько слышал и читал. Хотя тысячи километров пролегли между Баку и Ленинградом, но они связаны между собой тесными узами. Нельсон хорошо помнил, как еще в 1932 году на завод, где он работал, пришло письмо от рабочих ленинградского завода «Красный путиловец». Они обратились к нефтяникам с призывом встретить XV годовщину Октября новыми трудовыми победами.

«Мы, краснопутиловцы, — писали ленинградцы, — штурмовавшие последнее правительство буржуазии в Зимнем дворце, дравшиеся на всех фронтах с помещиками и капиталистами за землю, за заводы, фабрики и промыслы, зовем вас, бакинские нефтяники, бороться за новые успехи в борьбе за нефть, за социализм».

Специальная делегация ленинградских рабочих приехала в Баку и вручила нефтяникам два боевых знамени, под которыми они брали Зимний. Эти знамена были переданы на два лучших предприятия, одним из которых был завод, где работал Нельсон.

Виктор Иванович Циплаков тогда собрал молодежь и рассказал им о письме рабочих с Путиловского завода. Больше всего Степаняну запомнились и понравились слова — «баррикады нефти». Обращаясь к нефтяникам, ленинградцы выражали уверенность, что «под боевыми знаменами путиловцев на баррикадах нефти вы повторите славные победы на баррикадах Зимнего дворца». И действительно, нефтяники с честью одерживали победы на своих нефтяных баррикадах. Еще тогда Нельсон для себя твердо решил обязательно побывать в Ленинграде, в этом замечательном, знакомом с юношеских лет городе. Он несколько раз собирался поехать, первый раз, когда послали его по путевке в Москву, но тогда не успел — слишком много впечатлений было в Москве, тем более что тогда он был не одни, а вместе с Фирой. Как далеки сейчас от него были его Фира и Вилик! Они в Ташкенте, куда им пришлось эвакуироваться. Отец и мать Нельсона в Ереване, а брат воюет где-то, даже нет адреса полевой почты. А он, Нельсон, под Ленинградом. Всех разбросала война, скомкала, перевернула всю жизнь. Ну ничего, все придет в норму, только надо действовать, а не рассчитывать на другого. А когда прочел Степанян в газете «Ленинградская правда» письмо-клятву бакинцев работать так, чтобы «самолеты и танки Красной Армии, могучие корабли Балтики, охраняющие подступы к Ленинграду, никогда не испытывали недостатка в высококачественном бензине и первосортных маслах» — воспринял он эти строки как напоминание ему с честью держать марку родного города.

Здесь, под Ленинградом, Степанян снова встречается со старыми товарищами, со споим командиром Николаем Васильевичем Челноковым.

Он ждал этой встречи давно, думал о ней, когда лежал еще в госпитале. Поэтому, когда он узнал, что полк на прежнем месте, он так торопился на аэродром на свидание с товарищами, что даже не побрился как следует.

Вот появились черные точки самолетов. Ближе. Еще ближе. Теперь это уже не точки, а знакомые горбатые машины. Самолеты уверенно пошли на снижение.

Нельсон торопится к первому самолету — здесь должен быть командир.

Он не ошибся, ведущий — Челноков. Не спеша он выходит из кабины, неузнающим взглядом смотрит на бегущего к нему летчика в унтах к нескладной куртке и вдруг:

— Нельсон, родной! Ты ли это?

— Батя!

Летчики крепко обнялись, расцеловались, похлопали друг друга по плечам и спине.

— Ты чего это не бреешься? Всего щетиной ободрал, — сурово, чтобы скрыть волнение, сказал Челноков. — Забыл, что всегда надо быть в форме?

Степанян молча стоял и улыбался; наконец-то он опять дома, в своем полку, среди товарищей.

— А ты вроде как постарел, — задумчиво сказал Челноков, внимательно оглядев стоявшего перед ним летчика. — Стал совсем, совсем другой. Смеяться-то ты хоть не разучился?

Нельсон улыбнулся и сразу стал похож на прежнего, потеплели глаза и разгладились морщины.

— Смеяться я никогда не разучусь. А изменился и здорово. Сам вижу. Если бы ты знал, как и их ненавижу! Просто места себе не нахожу от злости. Хорошо, что я, наконец, здесь…

Им было что вспомнить и о чем поговорить…

Начались суровые военные будни. Будни, которые забирают тебя целиком. Когда каждая минута на учете, когда нельзя принадлежать самому себе даже самую крохотную частицу времени. И так каждый день, а в этом твоя работа, твой долги твоя совесть. Трудно поверить, что человек может выдержать все это и остаться человеком с чувствами и мыслями. После каждого полета необходим отдых, но какой может быть отдых, когда перед глазами стоит многострадальный и героический Ленинград.