Читаем Бурда-Моден полностью

- Вы соображаете, что творите? Это безобразие!..

- Бе-зо-бра-зие, - я покатал на языке полузабытое слово. - Кто же это... безобразит?

- Ваши люди ограбили одного из жителей поселка, забрав его машину. Когда он не подчинился, они вывели его во двор, облили бензи...

Я покосился на Петровича. Зараза! С шумом, с дымом - это мы можем, это да! Виновато и грустно улыбаясь, Петрович пожал плечами.

- Ты уж меня прости... Может, что не так...

Мэр не слушал, нервно мял ладони, умываясь воздухом. Смертник. Они были обречены - мэры, прибалтийские бургомистры, председатели многочисленных Советов Запсиба, городские головы, старосты, старейшины, старшины. Мальчики для битья требовались любой власти и любая власть била в них как в бубен. Регулярная часть, вступая в местечко, назначала представителя из гражданского населения. Изыскивали на месте, привозили в обозе, в кузове, на броне. Когда военные отступали, мэра сменял председатель или староста. Умирали они, как правило, смертью мучительной и нехорошей, но желающие не переводились. Сребролюбцы, утописты по Марксу, Пелевину и Крайнову, жаждущие воплотить планы мирового переустройства, сумасшедшие калифы на полчаса, рвущиеся к призрачному трону, сексуальные маньяки, уставшие от работы и сублимирующие свои разнообразные страсти...

- Я рассчитывал на честное сотрудничество, полагал, что буду полезен... Помните наш разговор? Вы обещали разумное, хотя бы минимальное соблюдение норм...

Смертник. Он даже был мне симпатичен - представитель вымирающего рода абстрактных гуманистов. Мягкий, спокойный человек - про таких раньше говорили "порядочный". Последний уцелевший кирпич взорванного здания.

Был он медиком, "спинорезом" и уцелел. Вначале, конечно, не разбирались - интеллигентов резали как бройлеров. Но первый угар прошел, уцелевшие "умники", "очкарики", перекрасившись, попрятались по глухим местам, оказалось, что без некоторых обойтись сложно. Сыпняк не щадил никого, а массовые расстрелы зараженных помогали плохо. Уцелевших "спинорезов" обласкивали и привечали всюду - от Норильска, до Владикавказа.

- Я поверил вашим уверениям, согласился оставить клинику! Глупость какая! Я в сто раз больше пользы тогда приносил!..

Смертник. Лучше бы тебе не лезть в эту кашу. "Клинику оставил"! Тоже мне, Булгаков... Он был неплохим врачом, я знаю. Резал, обрабатывал ожоги, колотые и рубленные раны, прописывал то, что можно было достать или украсть, химичил в лаборатории... Какой винтик слетел с нарезки в твоей голове? Переоценил авторитет, решил не размениваться на мелочи? Помогать, так помогать... Тебя же и уговаривать не пришлось, сам явился.

Я уже прочел в нем дальнейшее и я знал, как поступлю. В варианте с Гулько и Галей имелся единственный недостаток - невозможность придержать Ирку до завтра. Первым взбрыкнет Гулько, вторым - Петрович. Мне не хватало единственной ночи. Ярошин дал мне ее.

- Я отказываюсь работать с вами! Достаточно! Можете не считать меня мэром, я ухожу!

Смертник. Предчувствие, с утра тянувшее кишки, исчезло и это было лучшим признаком правоты. Ежевичный торт... Мэр не стоил крошечного кусочка ежевичного торта. А теперь надо сыграть поубедительней.

- К сожалению, вы не уходите. Видимо, вы не отдаете себе отчет в том, что сказали... - я говорил негромко и очень вежливо, с трудом подбирая забытые слова. Петрович застыл, глядя дикими глазами.

- Мы не можем позволить себе вашей отставки - слишком сложная ситуация на побережье. Непозволительная роскошь - демонстрировать нашу слабость...

Я повернулся к Петровичу.

- Сейчас вы, Николай Петрович, возьмете его, проведете несколько раз через поселок. Пусть увидит побольше народу, неплохо собрать толпу... Расстреляете на пристани, далеко водить не надо. Тело не убирать.

Такого лица у Петровича я не видел никогда. Почтение. Восторг и уважение. Раб. И зверство его от рабства. Последние три года у него было все. Не хватало единственного - вождя. Теперь у него есть я и он уничтожит любого, указанного мной. Завтра я укажу ему Гулько.

- Это мы сейчас, - зачастил Петрович. - Быстренько... Он сделал знак Сашку и тот, словно ждал, с разворота ударил Ярошина в лицо. Брызнули в стороны очки.

- Не калечить!

Я закурил, глядя как Сашок откачивает мэра. Прислушался к ощущениям. Было хорошо, как после парной. Спокойно, чисто, пусто.

- А девочку? - заглянул в лицо Петрович.

- Оставите мне.

Петрович понимающе заулыбался, закивал и метнулся к Сашку поторапливать. Они подняли исходящего кровью Ярошина и погнали вниз, к рынку. Смешно, всегда думал, что Голгофа - гора. Я смотрел им вслед, а в голове, будто патроны в кармане, звенели, перекатываясь, две пустые, в сущности, никчемные мысли: "Хоть кому-то ты, мэр, помог" и "Ну и все. Все..."