В человеческой литературе это получило название «Гимна павшим в боях». Слова, переведенные на наш язык, звучали несколько иначе. Странно, но этот гимн был не о религии, не о боге, ответственном за вселенские катастрофы, а об удивлении, граничащем с неверием, веселье — мне разрешили умереть…

Мужчины и женщины начали постепенно расходиться; каждый из нас проходил мимо черной плиты, где ждал одинокий хруфф. Все из нас потеряли при Вторжении друзей, близких. Некоторые из этих павших были членами семей людей, что погибли в бою с хруффами. Думаю, не осталось ни одного землянина, кто мог бы похвастаться, что собственноручно убил захватчика; жаль, что им не пришлось присутствовать сегодня на этой церемонии…

Я никогда не встречал подобных храбрецов. Подойдя к Шрехт, стоявшей около плиты с начертанными на ней именем матери и лежавшим у ее ног аккуратно сложенным человеческим скафандром, я остановился. Шрехт пела. Я мог слышать, как воздух со свистом наполняет ей легкие, видеть, как раздувается ее горло и как выдыхаемые звуки бьют меня по барабанным перепонкам. Когда люди разбрелись, пение закончилось, да и музыка тоже.

В наступившей тишине Шрехт взглянула на меня.

На ее шее не было транслятора, и мы не могли общаться. Без чудес техники невозможно перекинуть через пучину непонимания мостик от людей к хруффам. Встреться мы лицом к лицу в природе, посчитали бы друг друга животными.

Вновь забил барабан.

Шрехт наклонилась и начала передавать мне части боевого скафандра: панцирь и ботинки, перчатки и шлем, наблюдая, как я быстро прилаживал их на свои места, следуя навсегда въевшимся в мозг правилам — надежность, быстрота, безопасность, внимание, осторожность. У наемника должна выработаться привычка к безопасности, надежности и, самое главное, осторожности. Это правила жизни солдата. Забыв их или нарушив, он навлекает смерть на себя и беды на других.

Хруфф помогала мне с задними застежками, с присоединением различных контактов, включением сенсоров, смотрела, как я опустил защитный экран, сразу изменивший мое видение мира. Вручив мне оружие, Шрехт выпрямилась, по-прежнему не отрывая от меня своих желтых глаз.

Кем я выгляжу в ее глазах? Вооруженным черным рыцарем? Чепуха, она не знает человеческую историю, поэтому любая аналогия с людьми отпадает. Для нее я — маленькое, черное существо, чужой монстр, убивший шестьсот тысяч хруффов.

Она издала мягкое утробное рычание — военный салют-ее племени, повернулась и пошла прочь. Все остальные хруффы последовали ее примеру, оставляя людей в черньх скафандрах у могильных плит их родных.

В наушниках раздался приглушенный голос государя:

— Оружие на полную мощность. — Я нажал на кнопку накопления и выброса энергии, наблюдая за дисплеем, встроенным в шлем. Скафандр времен Вторжения, конечно, уступал современному, как и тогдашнее вооружение. В бой я бы в нем не пошел; неудивительно, что так много людей погибло в боях.

Говорят, что 10 % землян осталось в живых, но меньше чем 1 % старых солдат дожили до формирования ядра легионов спагов.

— Готов.

Мужчины возраста того отставного хавильдара пережили такой ужас, который мне вряд ли когда-либо придется испытать, да и женщины, подобные «Красотке», осторожные и жесткие, сумели научить меня, как выжить там, где другие погибали. Женщины, такие, как ташильдар Мэми Глендовер, бывшая, когда вернулась раса господ, зеленым младшим лейтенантом.

— Целься!

Я поднял оружие, прицелился в солнце. Оптические приборы защитили глаза, свет померк, став не таким слепящим, но небо осталось по-прежнему голубым. Таким образом, я целился в зернистый оранжевый шар, весь в выщербинах и пятнах, окруженный короной. Протуберанцы застыли, хотя по школьному курсу, они должны были извиваться.

— Огонь!

Десять тысяч орудий плюнули огнем в небо, а эхо выстрелов еще долго гуляло по окрестностям…

ГЛАВА 8

На следующий день я подошел к дому Алике, чтобы пригласить ее на ужин к моим родителям.

Открылась дверь, и в проеме показалась она, уже готовая, одетая в плотно облегающее платье из зеленого хлопка без рукавов, украшенное узором из темно-зеленых листьев, коричневых стеблей и красновато-оранжевых цветов.

Женщина неотрывно смотрела на меня, полуулыбка по-прежнему украшала ее лицо. Она, очевидно, ожидала, когда же гость шагнет вперед и обнимет ее.

Я так и сделал. В моих сильных руках, которые сжали ее, Алике расслабилась. Я нежно поцеловал женщину в макушку.

Она запрокинула голову, и, пока мы целовались, моя рука скользнула на живот, опустилась ниже, лаская выпуклость внизу его, затем еще ниже, ощутив, наконец нежную плоть. Женщина немного расставила ноги, и я расценил это как приглашение.

Нежным, мягким голосом она произнесла:

— Нам не обязательно идти. — Бедра женщины качнулись вперед, навстречу моей дерзкой руке. Убрав ее, я положил свою ладонь на ягодицы Алике и прижал к себе послушное женское тело.

— Думаю, родители расстроятся.

Алике подняла глаза, встретившись со мной взглядом, и нахмурилась:

— Правда? Я не разговаривала с ними уже много лет, только с Лэнком и иногда с Оддни.