Читаем Булгаков полностью

Писатель и композитор продолжали работу над М. и П. Последнее письмо Асафьева Булгакову датировано 4 июня 1938 г. Оно очень печально и, очевидно, от волнения, в некоторых местах превращается в ритмизованную прозу: "Простите что долго Вам не писал. Я так скорбно и горестно похоронил в своей душе "Минина" и прекратил и работу, и помыслы над ним, что не хотелось и Вас тревожить. В Большом театре и в Комитете меня как композитора знать больше не хотят". В дневнике Е. С. Булгаковой Асафьев в последний раз упомянут 2 октября 1938 г.: "М. А. днем пошел в "Националь" навестить Асафьева, хотел объяснить ему свое молчание. Асафьева не застал, говорил с его женой - Ириной Степановной. Вечером Асафьев позвонил". Мы не знаем в точности, как происходил этот, возможно, последний разговор драматурга с композитором. Можно только с уверенностью сказать, что главной причиной того, что М. и П. далее переданного в конце 1938 г. по радио монтажа оркестрованных русских сцен не пошел, была работа над "Иваном Сусаниным". Асафьев и Булгаков отказались выполнить только одно из требований Керженцева - перенести финальную сцену из Кремля в Замоскворечье. У композитора именно с этой сценой был связан весь замысел, рождение которого произошло как раз во многом благодаря старому театральному занавесу "Въезд князя Дмитрия Пожарского и Козьмы Минина-Сухорука в Кремль". А "кремлевский финал" М. и П. почти полностью совпадал с финалом "Ивана Сусанина". Невозможность одновременной постановки двух столь схожих опер стала окончательно ясна всем летом 1938 г., тем более, что переделка оперы Глинки затягивалась. Таким образом, М. и П. мог увидеть сцену только в гипотетическом отдаленном будущем, когда "Иван Сусанин" сойдет с репертуара. Такая перспектива не стимулировала Асафьева к завершению музыки оперы. Она осталась без увертюры и в значительной части не оркестрованной. Оркестровка и увертюра были сделаны только для русских сцен в связи с радиомонтажом 1938 г. Отметим, что песня хора народного ополчения:

Ой, вы, гой еси, люди добрые,

Оставляйте вы свои домы,

Покидайте ваших жен, дочерей,

Пойдем-ка мы сражаться

За матушку за родну землю.

За славный город Москву!

широко исполнялась в годы Великой Отечественной войны (без приведенного выше антипольского окончания).

Интересно, что слова одного из персонажей М. и П., гонца Мокеева, посланного Мининым и Пожарским в Кострому и убитого сторонником Владислава воеводой Шереметьевым: "Ответишь ты, воевода, за меня, гонца..." напоминают речь Ивана Бездомного из одного из ранних вариантов романа "Мастер и Маргарита", написанного в 1931 или 1932 гг.: "Ну, пусть погибнет красная столица, я в лето от Рождества Христова 1943-е все сделал, чтобы спасти ее! Но... но победил ты меня, сын гибели, и заточил меня, спасителя..." Это пророчество в романе было связано с сохранившимся в подготовительных материалах пророчеством французского астролога и врача автора знаменитых "Центурий" (1555) Мишеля Нострадамуса (1503-1566) о конце света в 1943 г. В М. и П. нашествие поляков и захват ими Москвы также получали эсхатологическое истолкование, а Минин и Пожарский выступали в роли новых спасителей Руси от Божьей кары (именно так трактовались выпавшие на страну несчастья в "волжской" арии Минина).