Читаем Булгаков полностью

По всей видимости, в 30-е годы Булгаков каким-то образом предчувствовал свою смерть и потому осознавал М. и М. как "последний закатный" роман, как завещание, как свое главное послание человечеству. Здесь, подобно булгаковским застольным разговорам о смерти, зафиксированным Е. С. Булгаковой, трагическая судьба Мастера, обреченного на скорое завершение своей земной жизни, мучительная смерть на кресте Иешуа Га-Ноцри выглядят не так тяжело и беспросветно для читателя в сочетании с по-настоящему искрометным юмором московских сцен, с гротескными образами Бегемота, Коровьева-Фагота, Азазелло и Геллы. Но главным для автора М. и М. была заключенная в романе оригинальная синтетическая философская концепция и острая политическая сатира, скрытая от глаз цензуры и недоброжелательных читателей, но понятная людям, действительно близким Булгакову. Отношения с О. С. Бокшанской у него складывались далеко не просто, потому-то писатель выражал опасение, что она отнесется к М. и М. неодобрительно и не сможет понять главную мысль романа. Вероятно, Булгаков не исключал, что политические намеки, содержавшиеся в М. и М., как и в повестях "Роковые яйца" и "Собачье сердце", принесут ему неприятности. По поводу "Роковых яиц" в булгаковском дневнике в записи в ночь на 28 декабря 1924 г. после чтения повести на "Никитинских субботниках" (собравшуюся там публику автор оценивал резко негативно) высказывалось опасение: "Боюсь, как бы не саданули меня за все эти подвиги "в места не столь отдаленные"". Вероятно, те же опасения иной раз появлялись у Булгакова по поводу М. и М., что и отразилось в иронической фразе в адрес свояченицы: "она не виновата". Некоторые наиболее политически прозрачные места романа Булгаков уничтожил еще на ранних стадиях работы. Например, 12 октября 1933 г. Е. С. Булгакова отметила, что после получения известия об аресте его друга драматурга Николая Робертовича Эрдмана (1900-1970) и пародиста Владимира Захаровича Масса (1896-1979) "за какие-то сатирические басни" "Миша нахмурился" и ночью "сжег часть своего романа". Однако и в последней редакции М. и М. осталось достаточно острых и опасных для автора мест. Первое чтение романа для близких друзей состоялось 27 апреля, 2 и 14 мая 1939 г. в три приема. Присутствовали драматург Алексей Михайлович Файко (1893-1978) с женой, завлит МХАТа Павел Александрович Марков (1897-1980) и его коллега Виталий Яковлевич Виленкин (1910/11 г. рождения), О. С. Бокшанская с мужем артистом Художественного театра Евгением Васильевичем Калужским (1896-1966), художник Петр Владимирович Вильяме (1902-1947) с женой, Е. С. Булгакова с сыном Женей (1921-1957). Супруга писателя передает настроение слушателей в записи, сделанной по завершении чтений на следующий день, 15 мая 1939 г.: "Последние главы слушали почему-то закоченев. Все их испугало. Паша (П. А. Марков. - Б. С.) в коридоре меня испуганно уверял, что ни в коем случае подавать нельзя - ужасные последствия могут быть... Звонил и заходил Файко - говорит, что роман пленителен и тревожащ. Что хочет много спрашивать, говорить о нем". Такой опытный издательский работник как бывший редактор альманаха "Недра" Н. С. Ангарский (Клестов) (1873-1941) был твердо убежден в нецензурности М. и М. Как записала Е. С. Булгакова 3 мая 1938 г., когда автор прочитал ему первые три главы романа. Ангарский сразу определил: "А это напечатать нельзя".