Читаем Бульдог (рассказ) полностью

— Что же с ним такое, как по-вашему? — спросила мать, и ее рот исказила гримаса отвращения, которое мальчик чувствовал сейчас и в себе самом.

— А с ним такое, что он торт сожрал, — сказал парень, вынес клетку на улицу и сунул ее через заднюю дверь в темноту фургона.

— И что вы теперь с ним сделаете? — спросил мальчик.

— Он что, тебе нужен? — раздраженно ответил вопросом на вопрос защитник животных.

Мать, стоявшая теперь на крыльце, слышала их разговор.

— Боюсь, это выше наших сил, — откликнулась она, в голосе ее слышались испуг и решимость избавиться от щенка, и она подошла к парню. — Мы и не знаем даже, как с ним обходиться. Может, его захотят взять те, кто знают.

Парень выслушал ее с полным равнодушием, сел за баранку и укатил прочь. Мать и сын смотрели ему вслед, пока он не исчез за поворотом. В доме снова воцарились мертвая тишина и полный покой. Больше не надо было думать о том, что Пират может наделать на ковер или будет грызть мебель, ушли заботы о его питье и кормежке. Пират был первым существом, которого он хотел видеть, просыпаясь утром и возвращаясь из школы, и мальчик все время боялся, что щенок наделает что-нибудь такое, чему не будут рады отец с матерью. Теперь все эти страхи и тревоги канули в прошлое, и дом замолчал и успокоился.

Он вернулся в кухню и стал думать, что бы ему еще нарисовать. На одном из стульев лежала газета, он развернул ее и увидел рекламу чулок, на которой женщина, приподняв и отведя в сторону платье, показывала ему красивую ногу. Он стал ее срисовывать и снова подумал о Люсиль. Вот позвонить бы ей, мелькнуло у него, и снова заняться тем, что они уже делали. Плохо только, что наверняка она спросит о Пирате, и ему не останется ничего другого, как солгать. Он вспомнил, как она тискала щенка, прижимала к себе и даже целовала в нос. Она и вправду его любила. И как ей сказать, что щенка у него уже нет? От мыслей о ней стало тесно в штанах, и он вдруг подумал: а что, если позвонить и сказать, что решил завести еще одного щенка, чтобы Пирату было веселей? Да и то сказать — придется врать, и не один раз, а этого он не хотел и, пожалуй, побаивался. И не столько даже вранья, сколько того, что нужно было запомнить: во-первых, щенок все еще у него, во-вторых, еще одного щенка он точно намерен взять, и, в-третьих, что хуже всего, когда после этого нужно будет уходить, придется сказать, что, к сожалению, второго щенка он взять не может, потому что… Да почему же? Мысли о том, как ему придется врать, вымотали его совершенно. Затем он представил, как снова входит в ее жаркое тело, и подумал, что сейчас голова у него разлетится на куски, и снова мелькнуло, что она не отступит и щенка придется взять. Она просто заставит его взять. Ведь три доллара она не взяла, и Пират — это как бы подарок. И будет неудобно отказаться — ведь он как будто за щенком и приедет. Он так и не решился продумать все до конца и оставил всю эту затею. Но мысль о ней и о том, как она лежала на полу, раздвинув ноги, незаметно к нему вернулась, и он стал искать новые оправдания и доводы, чтобы не брать щенка, за которым он ехал через весь Бруклин. Он ясно представлял себе выражение ее лица, когда он откажется от щенка, — это будет недоумение, досада или даже злость. Да, очень может быть, она разозлится, когда поймет, зачем он приехал и что ему было нужно, и будет обижена и даже оскорблена. Может быть, даже закатит ему оплеуху. И что тогда? Не будет же он драться со взрослой женщиной. И потом, она уже могла продать щенков, ведь три доллара за хвост — это совсем недорого. А что потом? Ну, скажем, он просто позвонит ей и скажет, что хочет приехать, и не будет распространяться ни о каких щенках? Он должен будет соврать только один раз — что Пират с ним, что все его страшно любят, и тому подобное. Уж это он запомнить сможет.

Он подошел к фортепиано и взял несколько мрачных басовых аккордов — просто так, чтобы унять волнение. Собственно, по-настоящему играть он не умел, но ему нравилось импровизировать и чувствовать при этом, как звуки отдаются в руках, поднимаясь вверх. Он играл и чувствовал, как что-то внутри у него словно сорвалось и ухнуло вниз. Что-то в нем изменилось, такого раньше не было, исчезла ясная и прозрачная легкость, и он ощутил груз своих тайн и обманов, которых иногда и высказать не мог, но они были ему неприятны — из-за них он как бы оказывался вне семьи и вчуже наблюдал за ними и за самим собой. Правой рукой он пытался нащупать мелодию, а левой подобрать аккорды. Ему повезло — он нашел несколько красивых созвучий. Было удивительно, как диссонировали с основной мелодией синкопированные аккорды и все же могли откликаться и вести с ней разговор. В комнату вошла мать, она была приятно удивлена.