Читаем Будни и мечты профессора Плотникова полностью

…Назойливо стрекотали цикады, доносились голоса курортников, возвращавшихся с моря. Веселые голоса, безмятежные. Приезжие порхают как бабочки-однодневки, хотят всего поскорее и побольше — моря, солнца, развлечений. Короток отпуск-то, словно сама жизнь.

А местные все белые, не принимают загара. Море — вон оно, рядом, и чувствуешь его, а приобщиться некогда: одно не доделала, другое не начала… Так и откладываешь: не высохнет море, никуда не денется. Оно-то не денется…

Сын уговаривал:

— Тебе покой нужен. Переезжай к нам в Москву!

А сам в глаза не глядел, думал: «Вдруг согласится, возьмет и переедет… Как же я ее, деревенскую, друзьям-интеллектуалам показывать буду?»

Сын жил добротно, квартиру занимал трехкомнатную, в хорошем районе — минут сорок до центра, это у них за расстояние не считается. Работал в научном институте физиком-теоретиком — должность такая. «Я, — шутил, — науку двигаю в направлении технического прогресса, но все больше боком».

— Расскажи, сынок, о работе своей, — просила мать. — Трудная небось! Тяжко тебе?

— Как когда. Бывает и тяжеленько.

— Да ты рассказывай, не скрытничай от матери.

— Что рассказывать? Все равно не поймешь. Ты ведь без образования, а здесь и десятилетки недостаточно.

— Жизнь у меня такая сложилась, — вздохнула мать. — Некогда было образовываться. А ты все же расскажи, вдруг пойму?

Как снисходительно посмотрел он на нее тогда, какое выражение превосходства появилось на его лице! Он и не пытался скрыть это выражение, подчеркивал:

«Смотри, мать, какой я. Гордись, радуйся — твоя кровь. Большое это счастье для тебя иметь такого сына!»

Сын и вправду удался. Сильный, уверенный в себе и своем будущем, благополучный. И о матери не забывал: каждый месяц, почитай, переводил десятку-другую. Куда больше, к пенсии-то?

Лет пять назад привез жену, на смотрины вроде, только вот чьи? Больно уж волновался, как мать голубушке-то его покажется!

— Ты не смотри, что она у меня простая, — говорил виновато, словно прощения просил. — Время было такое… Люби ее, пожалуйста!

Жена у него аккуратная женщина, воспитанная.

— Конечно, конечно… — отвечает. — Я все понимаю, можешь не беспокоиться. Позвольте, мама, я вас поцелую.

Клюнула в щеку, а потом украдкой губы-то и вытерла. После этого зареклась Ольга в Москву переезжать раз и навсегда.

А сын все же уважил ее, просветил насчет работы. Говорил сначала с усмешкой, все помудренее слова выбирал: «изотопический спин», «межнуклонное расстояние», «дефект массы»… Потом увлекся, забыл, кому рассказывает, сам с собой рассуждать начал.

Мать не перебивала вопросами. Кивала головой: все, мол, понятно. Помянул сын о новых частицах атомных, которые открыл и обмерил. За одно это могут большую премию дать, а то и академиком выбрать.

Она продолжала кивать, а в глазах ее тлели фиолетовые угольки. Только сын не обратил на них внимания: была у него привычка не смотреть матери в глаза. Так и уехал, не взглянув, лишь сказал напоследок:

— Хорошо у тебя думается, мать. Пока рассказывал, такое в голову пришло, сам не верю… Кажется, большое будет открытие, революция в ядерной физике. Впрочем, не понять тебе! Следующий раз приеду — растолкую, что и как…

«Не приедешь, — подумала мать с болью. — Последняя это наша встреча, сынок!»

…Стемнело, а колея сделалась белой, словно присыпали ее снегом. Только какой здесь, на юге, снег. Вот в Черлаке, бывало, завьюжит, подует с Иртыша поземка, все белым-бело…

Мать провела по колее долгим взглядом и, вздохнув, вошла в дом. Постояла, будто не знала, что делать дальше, затем выдвинула ящик комода, достала со дна пачку пожелтевших бумаг, перевязанных выцветшей голубой лентой.

Это были фронтовые письма мужа и среди них похоронка. Она не стала развязывать ленту, но замерла, закрыв глаза и шевеля губами, точно перечитывала по памяти дорогие ей строки. Потом, держа пачку в руке, подошла к висевшему на стене портрету — ржавому от времени любительскому снимку, заправленному в самодельную рамку.

— Я была тебе хорошей женой, Коля, — чужим, мелодичным голосом сказала она молоденькому солдату в гимнастерке старого образца, — но как это оказалось трудно… Прощай же!

Она вернулась к комоду и, помешкав, вынула из ящика обернутую тряпицей тяжелую пластину. Развернула, тщательно протерла холодную полированную поверхность. Погасила свет, села за обеденный стол — единственный стол в ее доме, — поставила пластину на ребро и, похолодев, заглянула в нее, как будто это было окно в иной, сопредельный с земным мир…

Из глубины пластины, словно из тусклого старинного зеркала, смотрела пожилая женщина с морщинистым невыразительным лицом и редкими прядями седых волос — она сама, какой выглядела в тот миг. Но зеркало не смогло бы отразить ее облик в темноте.

— Оуэйра, — сказала она едва слышно.

Изображение на секунду исчезло, затем появилось снова.

— Оуэйра!

И опять мелькнуло, точно сменился кадр. Потом еще и еще:

— Оуэйра! Оуэйра!