Читаем Будни и мечты профессора Плотникова полностью

— Да ничего, жив-здоров. А Нинка, ты за ней еще…

— Ну?

— Мать-героиня!

— Сам-то ты как?

— А что я, старею вот помаленьку. Погоди… Что это мы на улице? Пошли. К черту гостиницу! Заночуешь у меня. Никаких разговоров, обижусь!

На душе у Авенира потеплело…

Аркадий Васильевич Сусликов, Суслик, как его звали на потоке, жил неподалеку от Любинского проспекта, в переулке Врубеля.

Они вошли в подъезд старого кирпичного дома и поднялись на второй этаж. Дверь открыла жена Аркадия, Вера Сергеевна.

— Авенир… — представил гостя Сусликов. — А вот отчества, извини, не помню. Склероз.

— Скажи, не знаешь, — улыбнулся Авенир. — Мы как-то обходились без отчеств.

Стены прихожей были увешаны картинами, эскизами, иконами.

— Я художник, — пояснил Аркадий. — И Вера художница, занимается керамикой. Этот светильник — ее работа.

— Что-то не пойму… Ты же инженер…

— Меня турнули с последнего курса. Или забыл? Потом окончил художественное. В нем и преподаю. Знаменитым не стал, даже не выставлялся. Ну а ты в Москве? Кандидат или уже…

— Работаю конструктором, — схитрил Авенир. Он был слегка задет тем, что его громкое имя ничего не сказало Аркадию.

— А знаешь, — признался Сусликов, — что-то во мне осталось от инженера.

— Покажи гостю конструизмы, — вмешалась в разговор Вера.

Они перебрались из гостиной в кабинет. Экзотики здесь было, пожалуй, еще больше. Картины не только висели, но и стояли, прислоненные к стенам.

Аркадий достал из-под дивана несколько огромных пыльных папок.

— Начну-ка с пейзажей и натюрмортов…

Одна за другой ложились на пол акварели. Авенир не считал себя знатоком искусства, но доверял своему вкусу. Акварели были, бесспорно, хороши. Особенно натюрморты. Букеты цветов на них привлекали контрастами, чистотой и прозрачностью красок. Лепестки казались объемными, воздушными, омытыми влагой.

— Превосходно, — сказал Авенир от души. — Почему бы тебе не устроить персональную выставку. Для начала здесь, затем в Москве?

— Шутишь, — засмеялся Аркадий.

— Надо будет заняться.

— Не по зубам, братец-кролик. Но все равно, спасибо на добром слове! А теперь покажу мои, как говорит Вера, конструизмы. Недурное словечко придумала, а?

Из следующей папки, будто из рога изобилия, посыпались красочные изображения машин. Машины эти не были знакомы Авениру, но глаз конструктора профессионально оценил элегантность форм, целесообразность решений.

Машины — ахиллесова пята живописи. Это либо цветная фотография, либо уродство. Здесь же они жили, рвались в движение как кони Клодта. Смещая перспективу, выбирая необычные ракурсы, Аркадий добивался удивительного эффекта: если бы можно было говорить о психологическом портрете машины, то это, как нельзя лучше, подошло бы к его «конструизмам».

— Откуда взял?

— Плоды фантазии.

— Врешь, — не поверил Авенир. — Нет? И как оценивают твои… конструизмы другие художники?

Аркадий пожал плечами.

— Да никак. Я, братец-кролик, болтаюсь с ними промеж двух берегов, ни туда ни сюда…

На очередном листе Авенир с изумлением увидел… первое свое изделие, оставившее памятку — шрам.

— Что это?

— Я же сказал: фантазия.

Авенир испытал острое разочарование: ну, конечно, того и следовало ожидать…

— На ВДНХ давно был?

— Лет двадцать назад. Я, видишь ли, домосед. Да и не настолько богат, чтобы по выставкам разъезжать. А при чем тут ВДНХ?

— Так, к слову.

Ну что ж, Аркадий мог и не быть на Выставке достижений народного хозяйства, где в свое время экспонировалось изделие. Но ведь достаточно и фотографии.

Следующие конструизмы Авенир рассматривал вполглаза, и Сусликов это заметил.

— Хватит. Совсем тебя замучил. Пора и честь знать!

Он хотел было захлопнуть папку, но не успел.

— Бог мой! — закричал Авенир, вскакивая. — Невероятно!

В последнем конструизме он узнал новое изделие, существующее лишь в чертежах. Уж его-то Аркадий не мог видеть нигде!

Авенир схватил лист, поднес к глазам. Никаких сомнений: на фоне космического пейзажа стояло, растопырив упоры, его строптивое детище. Все как есть: и характерные обводы корпуса, и раструб сопла, и перья стабилизаторов… Лишь клиренс раза в полтора больше. Вот он, последний штрих… Клиренс!

— Покажи расчеты!

— Какие еще расчеты?

— Брось дурить! Не с потолка же ты, черт побери, срисовывал эту штуку!

— Именно с потолка, если понимать под ним воображение.

— Пойми, Аркадий, — принялся втолковывать Авенир. — Подобного рода вещь нельзя вообразить, ее можно лишь сконструировать на основании скрупулезнейших расчетов!

— Наука мыслит расчетами, а искусство образами!

— Банальная истина. Но, скажи на милость, какое отношение…

Чем больше горячился Авенир, тем спокойнее становился Аркадий. В его голосе появились покровительственные нотки.

— Вспомни о Леонардо да Винчи, гениальном инженере-художнике. Он обходился без расчетов, примерок, прикидок. Про-ви-дел, — слышал такое слово? Творил науку искусством!

— Невероятно… — снова воскликнул Авенир. Шрам напрягся под его пальцами, стиснувшими голову. — Но если это действительно так… А это и на самом деле так… Значит… Где у тебя телефон?

— Да вот же, на столе.

Авенир запрыгал пальцами по сенсорам.