Читаем Будьмо (СИ) полностью

Наконец-то я облегченно вздохнул и спрятал за губами белоснежные еще собственные зубы. А отец наоборот сделал выдох и его ослепительная улыбка, но, увы, вставные зубов сделалось еще шире и он восторженно произнес:

К столу, господа, к столу!

От неожиданного известия я начисто забыл о норме, морали и угрызений совести и тоже поддался всеобщему радостному предвкушению трапезы.

Мы пили- ели. Мы пели - пили. Мы только пили, уже не ели пока совсем не охрипли. (И если бы я не был так влюблен в Софью, возможно бы даже и пол молоденького сержанта не стал бы помехой и ниш пьяный загул обязательно перерос бы в оргию.)

Но я был влюблен и мой отец тоже.

Сначала нашей гостье после пятой рюмки коньяка стало вдруг жарко и она сняла китель. Потом, когда блудливые пальцы отцовской левой руки каким-то образом забрались к ней под юбку, она тяжело задышав расстегнула еще, аж, четыре верхних пуговицы на кофточке (оставив лишь одну нижнюю где-то в районе пупка.)

Вид таких спелых дынь вызвал непреодолимое желание у моего отца собрать урожай и он еще лишь слегка пошатывающейся походкой повел нашу даму в поход по дому.

Пойдемте я вам покажу зимний сад, - галантно поклонившись и предложив гостье ручку, чопорно проговорил он, а сам поволок ее в спальню (старый развратник: куда конь с копытом, туда и жаба с клешней.)

Жатва затянулась надолго. И где-то через час, а может и полтора мы с сержантом вспомнив про свои “сыновни” (мои без кавычек) обязанности, решили тихонько взглянуть на место “битвы за урожай”.

Усталость и хмель взяли свое. Но объятия были все же крепки и сейчас. И мы минут пять ни как не могли расцепить два полностью обнаженных тела.

Они что же “склещились”? - невольно вызвался у меня хмельной вопрос, но “автомобиль” уже выехал из “гаража” и теперь висел обмякнув.

Может пусть проспятся?

У меня не было ментовского одержимого педантизма и я высказал свое мнение человека гражданского, а значит безответственного.

Нет, я обязан доставить подполковника домой к семейному очагу вовремя, - сержант был верен долгу и присяге.

Моего отца (хотя один из нас и был мент) мы не тронули, оставив и дальше спать на диване. Лишь ради приличия прикрыв слегка покрывалом.

А вот даму нам предстояло еще одеть. (Не мужских, скажу я вам, это рук дело. Они совсем под другую работу “заточены”, под раздевание.)

От такого количества всяких женских прибамбасов у меня просто голова пошла кругом. (Я ведь никогда не имел ни матери, ни сестер.)

Но сержанты милиции несмотря на свою внешнюю молодость оказался человеком бывалым и вскоре подполковник милиции имела бравый вид, хотя по прежнему оставалась пьяной в стельку.

Милицейский джин сержант подал прямо к крыльцу, но вынос тела был делом не из легких, но все уважение к офицерским погонам было соблюдено.

8 глава

Дармовые хлеба не бывают легкими.

Неожиданное свалившееся мне в руки огромное наследство мне еще предстояло заработать, заслужить, выполнив одно из трех обязательных условий.

Но я тогда еще ни чего об этом не знал и будущее виделось мне в зеленой дымке долларового звездопада.

Начальник паспортного стола вручила мне лишь номер телефона моего богатенького американского прадедушки и учитывая свое душевное, а главное “физическое” состояние в тот вечер я резонно отложил звонок за океан на следующий день.

Утро вечера мудрее. Одна лишь ночь отделяла мне теперь от того, чтобы стать настоящим и по званию и положению графом Романовским. Так или примерно так самодовольно думал я “пританцовывая” над писюаром в туалете. (Чтобы составить отцу компанию и не провоцировать в нем чувство изгоя я весь вечер пил одно шампанское.)

С пол часа из меня извергался, если не фонтан, то фонтанчик. Но зато затем меня не беспокоил мой “будильник” и я проспал всю ночь как сурок.

“Интересно, что заставило моего прадедушку вспомнить обо мне?” - было моей последней мыслью, прежде чем я уснул, но тогда я еще не знал ответ на этот вопрос.

А ответ был прост: помощь и старость. Однажды ночью в своих роскошных апартаментах люксовой гостиницы “Хилтон” вспомнил мой американский прадедушка о своих родовых корнях. (А значит обо мне, так как, слава богу, сложилось так, что я являлся единственным наследником графов Романовских и значит и не имел конкурентов.)

Савве Хомичу было уже девяносто три года. Но старческая немощь в ногах приковавшая его к инвалидной коляске и к пожилому, но еще крепкому когда-то сожителю, а теперь лишь слуге, не умереть с годами неуемного порой аппетита.

Когда пагубная страсть голубизны мучавшая Савву Хомича всю его сознательную жизнь в преклонном возрасте отпала наконец сама собой, то любовь хорошо и много есть привратилась в настоящую страсть переросшую порой в маниакальный порок: обжорство.

Кто много ест, тот, как известно, должен хоть иногда. Но все же и на ночной горшок садиться. А сам это без слуги Савва Хомич из-за разбитых артритом ног уже проделывать не мог.

И вот однажды ночью после обильной трапезы (на сей раз была выбрана аристократически - изысканная французская кухня) Савву Хомича разбудило подозрительное урчание живота.