Читаем Будет радость полностью

Гриша. Да, трудно мне с тобой. Говорить не умею: нет слов, нет голоса. Да и что говорить? Все равно не услышим Друг друга: уж очень мы разные.

Федор. И разные, да схожие. Яблочко от яблони недалеко падает.

Гриша. Тем хуже, Федя.

Федор. Может быть. Не знаю. А мне все кажется, что мы могли бы понять друг друга.

Гриша. Понять не значит принять.

Федор. Да ведь человека можно принять только в действии; а мы с тобою — ну вот: как я сказал — монахи, отшельники, бездельники.

Гриша. Нет, Федя, ты не без дела.

Федор. Только дело мое скверное?.. Эх, брат, не так мы с тобою говорим — опять поссоримся, а ведь я мириться хотел.

Гриша. Ничего ты не хотел. Ты опять за свое.

Федор. За что?

Гриша. Издеваешься.

Федор. Что ты, Гриша. Бог с тобой! И не думаю…

Гриша. Нет, думаешь.

Федор. Ну, так значит нечаянно… Опять бес — «тихий бес», что ли?

Гриша. Да, тихий бес.

Федор. А в тебе его нет?

Гриша. И во мне, и во мне! Но я его ненавижу. А ты любишь — беса богом сделал…

Федор. Ну, беса Богом, или Бога бесом, — это еще вопрос, что лучше… Полно, Гриша, не будем горячиться, страшные слова оставим. А насчет издевательства, ты ошибаешься: я, скорее, завидую. Верю, что веришь… или хочешь верить. Может быть, по вере и сделаешь: от всего уйдешь, схиму примешь, отдашь плоть на распятье, будешь подвижником. Но ведь и это, и это все — «ах, как красиво!» — декадентство, эстетика, наш первородный грех. Так-то, брат: с Богом ли, с бесом ли, а для красного словца не пожалеем и отца… Об отце-то кстати: не обижай старика. Я давно ушел, ты у него один остался. К старцу своему успеешь, а отца не обижай.

Гриша. Благодарю за совет, — только смотри, как бы тебе отца не обидеть.

Федор. Что это, угроза или пророчество?

Гриша. Нет; тоже совет. Уезжай от нас поскорее — тебе наш воздух вреден.

Федор. Не бойся, уеду. А все-таки… неужели так и расстанемся? Ведь мы когда-то любили друг друга.

Гриша. Любили.

Федор. А теперь… ненавидим?

Гриша. Я не тебя, а твое ненавижу.

Федор. И не пощадишь при случае?

Гриша. Не пощажу.

Федор. Значит, Каин и Авель?[23]

Гриша. Я не Авель, а если ты хочешь быть Каином…

Федор. Ну, ладно, хоть за правду спасибо (Гриша встает). Уходишь? Так и уходишь?

Гриша. Да, прощай.

Федор. Ну, на прощание дай руку.

Гриша. Зачем? Если в знак…

Федор. Без всяких знаков. Просто дай.

Гриша. Нет, Федя, я лгать не хочу.

Федор (усмехаясь). Ну, Бог с тобой… Бог или бес, уж право не знаю.

Гриша идет по дороге к пруду, а с другой стороны, из аллеи — Катя.

IV

Федор и Катя.

Федор. Наконец-то, Катя!

Катя. Ждали меня?

Федор. Ждал. А вы не знали?

Катя. Как же я могла знать?

Федор. А все-таки знали?

Катя (улыбаясь). Ну, конечно, знала!

Федор. Как вы это сказали…

Катя. А как?

Федор. Непохоже на вас. Как обыкновенная милая барышня из повести Тургенева. Под стиль «Эрмитажу».

Катя. Да я и есть обыкновенная.

Федор. Не совсем… И для чего я вас ждал, тоже знаете?

Катя. Нет, не знаю.

Федор. Катя, зачем?

Катя. Ну, не сердитесь. Ждали, чтоб тот разговор наш давнишний кончить. Да ведь, пожалуй, кончить нельзя?

Федор. Если захотите, можно. (После молчания). А знаете, Катя; мне все «Близнецы» вспоминаются.

Катя. Какие близнецы?

Федор. Да вы же сами читали; помните? «Близнецы» Тютчева.

И кто в избытке ощущений,

Когда кипит и стынет кровь,

Не ведал ваших искушений,

Самоубийство и любовь?

А может быть, и больше, чем близнецы. Есть древняя статуя — бог смерти и любви — один и тот же бог…

Катя. Да, знаю.

Федор. Статую знаете или вот это, о чем я говорю?

Катя. И это.

Федор. Неужели знаете?

Катя. Не говорите, не надо…

Федор. Опять «Молчание», «Silentium»?

Катя молча наклоняет голову.

Федор. А отчего это, Катя — сами вы грустная-грустная, а от вас — радость? Смотришь на вас, и кажется, что будет радость.

Катя. Да, будет радость.

Федор. Ну вот, вы же знаете! Отчего же не хотите сказать?

Катя. Нельзя. Не надо. Мы теперь все молчим, потому что «спим от печали».

Федор. Как это — «спим от печали»?

Катя. А помните, в саду Гефсиманском, Он сказал ученикам: «бодрствуйте», и ушел от них, а когда вернулся, то увидел, что они «уснули от печали». Мы все — «от печали спящие». Но, может быть, уснули от печали — проснемся от радости.

Федор. А отчего же радость? Или тоже нельзя сказать?

Катя. Нельзя.

Федор. Катя, милая, да ведь радость только от одного?..

Катя опять молча наклоняет голову.

Федор. И вы уже любите?.. Простите, я немного с ума схожу…

Катя. Нет, вы спросили, как надо, и я вам отвечу потом… Смотрите! Смотрите! Солнце сквозь дождь — дождь золотой! Как хорошо!

Выбегает из-под крыльца в сад, поднимает руку и подставляет лицо под дождь.

Катя.

Дождик, дождик, перестань!

Мы поедем на Иердань,

Мы поедем на Иердань…

А дальше, вот, и не помню.

Федор.

Богу помолиться.

Христу поклониться.

Катя. Да, да! Как это вы вспомнили? Значит, тоже пели?

Федор. Должно быть, пел.

Катя. И теперь вдруг вспомнили?

Федор. Да, как во сне. Сейчас ведь все, как во сне, Катя.

Катя. Нет, наяву — во сне и наяву вместе. А вам иногда не кажется… ну, вот, такое странное чувство, что все это уже было — было и будет?

Федор. Да, кажется.

Катя. И вы не верите?

Федор. Чему?