Читаем Будденброки полностью

Ганно прошел на свое место, находившееся примерно посредине классной комнаты, сунул книги в ящик, сел, положил обе руки на покатую доску парты и склонил голову. Несказанно радостное спокойствие охватило его. Эту голую, неуютную комнату он считал уродливой; он ее ненавидел, тысячи опасностей, грозивших ему сегодня, тяжелым камнем давили на его сердце, и все-таки на первых порах он в безопасности, физическое напряжение кончилось, теперь будь что будет! Да и первый урок — закон Божий, преподаваемый г-ном Баллерштедтом, не так-то страшен… По вибрации бумажной полоски наверху у круглой отдушины видно было, что в комнату струится теплый воздух, газовые лампы тоже изрядно нагревали помещение. Ах, сейчас можно потянуться и расправить закоченевшие члены! Волна приятного нездорового жара прилила к его голове, гулом отдалась в ушах, затуманила глаза.

Внезапно он услышал позади себя шорох, заставивший его вздрогнуть и быстро обернуться. Из-под последней скамейки показалась голова Кая, графа Мельна. Он вылез оттуда, этот юный аристократ, встал на ноги, слегка похлопал рукой об руку, чтобы стряхнуть пыль, и с сияющим лицом приблизился к Ганно Будденброку.

— А, это ты, Ганно! — воскликнул он. — А я забрался туда, потому что принял тебя за одного из наших почтенных педагогов.

Голос его ломался, как у всех мальчиков в переходном возрасте; для Ганно эта пора еще не наступила. Ростом Кай был теперь не ниже Ганно, но в остальном ничуть не переменился. Он по-прежнему носил костюм неопределенного цвета, на котором кое-где недоставало пуговиц, а штаны были сзади сплошь в заплатах. Руки Кая, и сейчас не очень-то чистые, отличались необыкновенно благородной формой — длинные точеные пальцы с овальными ногтями. Рыжеватые волосы, посредине небрежно разделенные пробором, как и раньше, космами спадали на белый, точно алебастр, безупречно красивый лоб, под которым сверкали голубые глаза, глубокие и в то же время пронзительные. Разница между его крайне неряшливым туалетом и благородной тонкостью лица с чуть горбатым носом и слегка вздернутой верхней губой теперь бросалась в глаза еще сильнее.

— Фу, Кай, — сказал Ганно, кривя рот и хватаясь за сердце, — до чего же ты меня напугал! Как ты очутился здесь, наверху, и почему ты прятался? Ты тоже опоздал?

— Нисколько не опоздал, — ответил Кай. — Я здесь уже давно. Ведь в понедельник утром только и думаешь, как бы скорей попасть в это заведение; тебе, дорогой мой, это известно по собственному опыту. Нет, наверх я забрался так, шутки ради. Сегодня дежурит «главный мудрец»; он ничего предосудительного не видит в том, чтобы силком сгонять народ на молитву. Я все время вертелся вплотную за его спиной, покуда он не ушел, и тогда мне уж ничего не стоило остаться… А ты-то! — сочувственно добавил он и, ласково дотронувшись до плеча Ганно, уселся рядом с ним. — Тебе пришлось бежать изо всех сил? Бедняга! У тебя вид совсем загнанный. Смотри, волосы даже прилипли к вискам… — Он взял линейку с парты и бережно, с серьезным видом приподнял слипшиеся волосы Ганно. — Ты что, проспал?.. Ба, да я ведь сижу на месте Адольфа Тотенхаупта! На священном месте первого ученика! Ну да ладно, на первый раз сойдет. Так, значит, проспал?

Ганно опять положил голову на скрещенные руки.

— Я ведь вчера был в театре, — сказал он, тяжело вздохнув.

— Ах да, я и позабыл!.. Понравилось тебе?

Ответа не последовало.

— Хорошо тебе, Ганно, — словоохотливо продолжал Кай. — Я, например, ни разу в жизни в театре не был, и пройдет еще немало лет, прежде чем я туда попаду.

— Хорошо-то хорошо, да потом на душе кошки скребут, — глухо отвечал Ганно.

— Ну, это состояние я и без театра знаю. — Кай наклонился, поднял валявшиеся на полу возле парты куртку и шляпу друга и тихонько вышел с ними в коридор.

— Так ты, наверно, не вызубрил «Метаморфозы»? — спросил он, вернувшись.

— Нет, — подтвердил Ганно.

— А к estemporale[61] по географии ты подготовился?

— Ни к чему я не подготовился и ничего я не знаю, — отвечал Ганно.

— И по химии? И по английскому? All right![62] Мы, значит, два сапога пара! — У Кая явно стало легче на душе. — Я точно в таком же положении, — весело пояснил он. — В субботу я не садился за уроки, потому что думал: завтра воскресенье, а в воскресенье — из уважения к празднику. Нет, глупости! Понятно, я ничего не сделал потому, что у меня было занятие поинтереснее, — добавил он с неожиданной серьезностью, и по лицу его разлился румянец. — Н-да, сегодня нам с тобой, пожалуй, жарко придется!

— Еще одна запись в кондуите, и я останусь на второй год. А этого не миновать, если меня спросят по-латыни. Сейчас на очереди буква Б, Кай, и тут уж ничего не поделаешь.

— Поживем, увидим! Ба, возьми пример с Цезаря! «Мне за спиной опасности грозили, но лишь увидят Цезаря чело^{82}…» — Кай оборвал свою декламацию. У него тоже было скверно на душе. Он пошел к кафедре, уселся и с мрачным видом стал раскачиваться в кресле.

Ганно Будденброк сидел по-прежнему, склонив голову на руки. Так они некоторое время молча смотрели друг на друга.