— Очень благородно! — одобрительно произнесла Тони и, склонив голову набок, принялась рассматривать ножки столика.

Взор консульши покоился на том же предмете, но, погруженная в задумчивость, она его не видела.

— Ну что ж, дорогая моя Тони, — проговорила она наконец, еще раз протягивая руку дочери, — как бы там ни было, а ты здесь, и я от души рада тебя видеть, дитя мое! Мы успокоимся и тогда уже все обсудим… А сейчас поди в свою комнату, отдохни и переоденься. Ида! — крикнула она, повернувшись к двери в столовую. — Велите, душенька, поставить приборы для мадам Перманедер и Эрики.

Глава десятая

Тотчас же после обеда Тони ушла к себе в спальню, ибо за столом консульша подтвердила ее предположение, что Томас знает об ее приезде, а Тони не слишком стремилась к встрече с братом.

В шесть часов консул поднялся наверх. Первым долгом он прошел в ландшафтную, где у него состоялась продолжительная беседа с матерью.

— Ну как? — спросил Томас. — Как она держится?

— Ах, Том, боюсь, что она настроена непримиримо. О Боже, она так уязвлена!.. И потом, это слово… Если бы я только знала, что он ей сказал…

— Я сейчас к ней пойду.

— Хорошо, Том. Но постучись потихоньку, чтобы не испугать ее, и постарайся сохранять спокойствие, слышишь? У нее очень расстроены нервы… За обедом она почти ничего не ела… желудок… Говори с ней спокойно…

Торопливо, по привычке перескакивая через ступеньку и в задумчивости покручивая ус, консул поднялся в третий этаж. Но в дверь он постучал уже с прояснившимся лицом, так как решил по мере возможности юмористически отнестись ко всей этой истории.

Заслышав страдальческое «войдите!», он отворил дверь и увидел г-жу Перманедер совершенно одетую, на кровати, полог которой был откинут, с подушкой за спиной; на ночном столике стоял пузырек с желудочными каплями. Она сделала едва заметное движение в его сторону, оперлась на локоть и с горькой усмешкой взглянула на него. Он отвесил ей низкий, торжественный поклон.

— Сударыня!.. Чему мы обязаны честью лицезреть у себя столичную жительницу?

— Поцелуй меня, Том. — Она приподнялась, подставила ему щеку и снова опустилась на подушки. — Здравствуй, друг мой! Ты нисколько не изменился с тех пор, как мы виделись в Мюнхене!

— Ну, об этом, дорогая моя, трудно судить при спущенных шторах. И уж во всяком случае, не стоило вырывать у меня из-под носу комплимент, который я предназначал для тебя…

Не выпуская ее рук из своих, он пододвинул стул и уселся подле нее.

— Как я уже не раз отмечал, ты и Клотильда…

— Фу, Том!.. А как Тильда?

— Разумеется, хорошо! Мадам Крауземинц заботится о том, чтобы она не голодала. Что, впрочем, не мешает Тильде каждый четверг наедаться у нас про запас на целую неделю…

Она рассмеялась так весело, как уже давно не смеялась, но тут же со вздохом спросила:

— Ну, а как дела?

— Что ж, перебиваемся. Жаловаться нельзя…

— Слава тебе, Господи, что хоть здесь все идет как надо! Ах, но я отнюдь не расположена к веселой болтовне!

— Жаль! Юмор следует сохранять при любых обстоятельствах.

— Нет, Том, с этим покончено. Ты знаешь все?

— Знаешь все!.. — повторил он, выпустив ее руки и резко отодвигая стул. — Бог ты мой, как это звучит: «все!» Чего-чего только не заложено в этом слове!

Нет, послушай-ка…

Она скользнула по нему удивленным, обиженным взглядом.

— Да, такой вот мины я и ждал, — продолжал он, — иначе бы ты сюда не примчалась. Но если ты, милая Тони, относишься ко всему происшедшему с чрезмерной серьезностью, то мне уж разреши отнестись ко всему с легкостью, может быть, тоже чрезмерной, и ты увидишь, что мы превосходно дополним друг друга.

— С чрезмерной серьезностью, Томас? Так ты сказал?

— Да! И ради Бога, перестанем разыгрывать трагедию! Давай выражаться несколько сдержаннее, без этих «все кончено» и «ваша несчастная Антония». Пойми меня правильно, Тони! Ты же отлично знаешь, что я первый от души радуюсь твоему приезду. Мне уже давно хотелось, чтобы ты навестила нас одна, без мужа, хотелось опять посидеть en famille[50]. Но такой твой приезд и по такому поводу, это, уж не взыщи, голубушка моя, просто глупость!.. Да!.. Дай мне договорить! Перманедер вел себя весьма недостойно, и, можешь не сомневаться, я дам ему это понять…

— О том, как он вел себя, — перебила она, приподнимаясь и прижимая руку к сердцу, — я уже дала ему понять… и не только понять! Но все дальнейшие разговоры с этим человеком я считаю ниже своего достоинства!

Тут она опять откинулась на подушки и вперила в потолок неподвижный, строгий взгляд.

Он сделал вид, будто тяжесть ее слов пригибает его к земле, но про себя улыбнулся.