Читаем Будденброки полностью

Она обеими руками схватилась за подлокотники кресла, желая подняться, но передумала и снова опустилась на место и с каким-то почти отсутствующим видом повернула голову к дочери, которая, оставив в дверях Эрику, уцепившуюся за Иду Юнгман, почти бегом приближалась к ней.

На г-же Перманедер была тальма, опушенная мехом, и высокая фетровая шляпа с вуалью. Она очень побледнела и выглядела усталой; глаза ее были красны, а верхняя губка дрожала, как в детстве, когда Тони плакала. Она воздела руки, потом уронила их, опустилась перед матерью на колени и, жалобно всхлипывая, зарылась лицом в складки ее платья. Все это производило такое впечатление, словно она прямо из Мюнхена бегом примчалась сюда и вот теперь поникла у цели, выбившаяся из сил, но спасенная. Консульша молчала.

– Тони, – произнесла она наконец с ласковым упреком в голосе; вытащила шпильку, с помощью которой шляпа мадам Перманедер держалась на ее прическе, положила шляпу на подоконник и обеими руками стала нежно и успокоительно гладить густые пепельные волосы дочери. – В чем дело, дитя мое? Что случилось?

Но ей надо было запастись терпением, так как прошло довольно долгое время, прежде чем последовал ответ.

– Мама, – пролепетала г-жа Перманедер, – мама!

И ни слова больше. Консульша обратила взор к застекленной двери и, одной рукой держа в объятиях дочь, другую протянула внучке, которая стояла в смущении, закусив указательный палец.

– Пойди сюда, девочка, и поздоровайся. Ты выросла и, слава Богу, выглядишь очень хорошо. Сколько тебе лет, Эрика?

– Тринадцать, бабушка.

– О, совсем взрослая девица… – И, поцеловав ее поверх головы Тони, она добавила: – Иди, дитя мое, наверх с Идой. Мы скоро будем обедать, а сейчас маме нужно поговорить со мной.

Они остались одни.

– Итак, моя милая Тони? Не довольно ли уже плакать? Если Господу угодно послать нам испытание, мы должны безропотно терпеть. «Возьми свой крест и неси его», – гласит Евангелие… Но, может быть, ты тоже хочешь сперва подняться наверх, немножко передохнуть и привести себя в порядок? Наша славная Ида приготовила тебе твою комнату… Спасибо за то, что ты дала нам телеграмму. Хотя мы все-таки порядком перепугались…

Она прервала свою речь, так как из складок ее платья донеслось трепетное и приглушенное:

– Он низкий человек… низкий… низкий человек!..

К столь энергичной характеристике г-жа Перманедер была не в силах что-либо добавить. Казалось, эта характеристика полностью завладела ее сознанием. Она только глубже спрятала лицо в колени консульши, а руку, простертую на полу, даже сжала в кулак.

– Насколько я понимаю, ты говоришь о своем муже, дитя мое? – помолчав, осведомилась старая дама. – Нехорошо, что такая мысль пришла мне на ум, но что мне еще остается думать, Тони? Перманедер причинил тебе горе? Ты ведь о нем говоришь?

– Бабетт, – простонала г-жа Перманедер, – Бабетт!

– Бабетта? – Консульша выпрямилась, и взор ее светлых глаз обратился к окну. Она поняла. Наступило молчание, время от времени прерываемое все более редкими всхлипываниями Тони. – Тони, – спустя несколько мгновений проговорила консульша, – теперь я вижу, что тебя действительно заставили страдать… Но зачем было так бурно выражать свое огорчение? Зачем тебе понадобилась эта поездка сюда вместе с Эрикой? Ведь людям, менее благоразумным, чем мы с тобой, может показаться, что ты вообще не намерена возвратиться к мужу…

– Да я и не намерена!.. Ни за что!.. – крикнула г-жа Перманедер. Она стремительно подняла голову и, помутившимся взором поглядев в глаза матери, с не меньшей стремительностью вновь приникла к ее коленям.

Этот возглас консульша пропустила мимо ушей.

– Ну, а теперь, – она слегка повысила голос и покачала головой, – а теперь, раз ты уже здесь, ты все мне расскажешь, облегчишь свою душу, и мы попытаемся осмотрительно, с любовью и снисхождением помочь этой беде!

– Никогда! – опять выкрикнула Тони. – Никогда! – И затем начала…

Хотя не все ее слова были понятны, так как они говорились прямо в широкую суконную юбку консульши, и вдобавок это бурное словоизвержение еще прерывалось возгласами крайнего негодования, но все же из него можно было уразуметь, что произошло следующее.