Читаем Брошенные машины полностью

И вот теперь я опять пришла к Кингсли. Он провёл меня и маленькую гостиную. Занавески на окнах были плотно задёрнуты. Было темно. И очень тихо. На столе стояла большая деревянная рамка. В неё были вставлены те немногие осколки зеркала, которые Кингсли уже собрал: они словно ждали своих отсутствующих соседей. И голос Кингсли из сумрака. Голос, который шептал о любви. К тому, что заключает в себе это зеркало. Тайна. Обещание чуда.

Хендерсон не знает всей правды. И Павлин тоже не знает. На самом деле. А девочка знает и того меньше. Я кое-что им рассказала — надеюсь, достаточно, чтобы им не захотелось знать больше. Я бы и не смогла рассказать им больше, потому что я тоже не знаю всей правды.

Осколки стекла, нитрат серебра, отражения, которые видно отчасти, если смотреть под определённым углом. Разбитое зеркало. Украденные фрагменты, разделённые, проданные, перепроданные, ставшие причиной раздоров, потерянные, обретённые, снова потерянные, теперь разбросанные по всей стране. Сто осколков, как называет их Кингсли, и у каждого — разные свойства. Он объяснил мне, что это можно представить как магическое заклинание, расчленённое на отдельные составляющие. Крошечные сокровища, с которыми никто не захочет расстаться по собственной воле, пусть даже они заражают тебя печалью. Печалью, что родилась в то мгновение, когда зеркало раскололось. Кингсли говорил о зеркале так, будто оно живое, и чувствует боль, и его можно ранить, его уже ранили. А теперь его надо спасти, исцелить. Кингсли расскажет мне, где искать недостающие части, и мне надо просто найти их, забрать и вернуть в этот дом, в эту комнату, в эту простую деревянную рамку, где сейчас переливаются тени, подкрашенные фиолетовым.

Это будет моя работа, мой след, моё существо. Моя единственная цель в жизни в эти последние месяцы. Но я до сих пор не могу понять, верю я Кингсли или нет. Даже после всего, что было. В тот день, в самом конце, тихо-тихо, едва различимым шёпотом, он рассказал мне о том, что будет — что должно быть, — когда он соберёт вместе все сто осколков. Волшебство. Единственное волшебство, как он это назвал. Волшебство воплотившейся грёзы.

Когда исчезают границы…

* * *

Мы съехали на обочину. Остановились под неудобным углом, в опасной близости от потока машин, но нам было уже всё равно. Павлин сидел на траве, обхватив голову руками. Мы с Тапело стояли, прислонившись к машине, и смотрели на него, не зная, что делать. Хендерсон нервно расхаживала взад-вперёд, что-то бурчала себе под нос. А потом подошла к Павлину.

— Ты, блин, мудак. Что с тобой?

— Ничего. Просто устал.

— Устал?! Да ты нас едва не убил.

— Но не убил же, — сказала Тапело. — Все с нами нормально.

— А тебе, собственно, что за дело?

— Что мне за дело? Я еду с вами в одной машине. Я тоже едва не убилась, но ведь не убилась же. Всё обошлось. Все хорошо.

Хендерсон отвернулась от неё.

— Павлин, — сказала она.

— Что?

— Может, примешь «Просвет»?

— Нет.

— Нет?

— Ещё рано.

Он зачем-то достал из-за пояса пистолет, и теперь он висел у него на пальце.

— Ладно, — сказала Хендерсон. — Как хочешь.

Павлин промолчал.

Хендерсон оглядела дорогу, поток машин, и в её глазах отразился весь долгий путь, который нам ещё предстояло проделать. А потом она повернулась ко мне, и я увидела эту даль в её взгляде.

— Ладно, уговорили, — сказала она. — Пусть девчонка садится за руль.

* * *

Дорога изгибалась по дну узкой долины, где с двух сторон были холмы, а на вершинах холмов стояли радиоантенны — трещали помехами, искрили синим светом. Павлин крутил ручку настройки, пытаясь поймать хоть какую-то станцию. Сигнал проходил, но искажённый. Звук, заглушённый помехами. Едва различимый шёпот в эфире. Мы ехали сквозь синие искры; сквозь мгновения, треск, свист и шёпот. Сквозь россыпь рассеянной информации, обрывки песен, молитв, колыбельных, человеческий голос, плач. А потом, в самом конце диапазона, Павлин нашёл станцию с чётким и чистым сигналом.

— Ага, нормально, — сказала Тапело. — «Радио Просвет».

Это была сложная математическая фигура, превращённая в подобие мелодии. Формы радиоволн. Тихая, медленная пульсация по всему спектру.

— Да ну его на фиг, — сказал Павлин.

— Нет. Оставь.

— Лучше поищи музыку, — сказала Хендерсон. — Что-нибудь громкое и убойное.

— Где я тебе поищу? — отозвался Павлин. — Ничего не работает.

— Это и есть музыка, — сказала Тапело.

— Поставь кассету. Моих «Blood Bucket'ов».

— «Blood Bucket»? Это не музыка.

— Твои «Blood Bucket'ы» сломались.

— Как сломались? Когда? Кто их сломал?

— Ты же сама и сломала, Бев. Ещё в Манчестере. Когда наступила на кассету.

— Блин. Что, правда?

— А я тебе не говорил, что умею играть на пианино?

— Павлин, умолкни, — сказала Хендерсон.

— «Радио Просвет» — это музыка, — сказала Тапело.

Да, наверное, да. В них была своеобразная красота, в этих официальных правительственных тест-сигналах. Строгое изящество чёткого кода, тайна: гипнотическая, убаюкивающая.

— Компьютеры блядские, — сказал Павлин. — Уж не знаю, чего они там пытаются разыскать.

— Останови машину, — сказала Хендерсон. — Я хочу писать.

— Потерпи.