Читаем Броня из облака полностью

Среди либералов, к сожалению, очень много дураков. Но есть дураки, которые плохо учатся, не умеют связно излагать свои мысли, — они идут к коммунистам. А есть дураки, которые хорошо учатся, — они идут в либералы. Тоже усерднейшим образом дискредитируя все, чего коснутся. Я думаю, каждому знаком этот человеческий тип — говорящий скворец с ученой степенью, на любой дискуссии о глубочайших вопросах человеческого существования оттарабанивающий одну и ту же тираду, чуть ли даже не одно и то же слово: финансировать, финансировать, финансировать… Как возродить науку? Финансировать. Как увеличить рождаемость? Финансировать. Как пробудить привязанность к родине? Финансировать. Когда у человека будет хорошая зарплата, пенсионное обеспечение и безопасность, он полюбит родину и вывесит на балконе ее государственный флаг. При этом говорящий скворец будет знать несметное множество цифр и формул и окажется наглухо запечатан лишь для элементарнейших вещей, открытых любому хоть сколько-нибудь чувствующему человеку. Он детально опишет систему материального стимулирования науки, деторождения и патриотизма в семидесяти семи странах, но никогда не поймет того, что без культа истины любые средства учеными пройдохами будут пущены на пустые имитации, что без культа материнства, отцовства, продолжения рода никаких денег не хватит, чтобы оплатить столь безмерный труд, как ответственное воспитание детей, что родина — не промышленно-финансовая корпорация, от которой с легкостью отворачиваются, чуть только она перестает быть прибыльной, а наоборот — униженную, терпящую бедствие родину любят вдесятеро более остро, что в привязанности к родине человек удовлетворяет не материальные, а экзистенциальные потребности, потребности в прикосновении к великому и долговечному… Но в либеральном лагере подобные слова многим кажутся почти неприличными.

Однако и либеральное общество не может существовать без собственной аристократии, без людей, стремящихся смотреть на современность с точки зрения вечности.

А что, собственно, означает это выражение — «с точки зрения вечности»? На медной латыни оно звучит еще более грозно: sub specie aeternitatis. Почему грозно? Да потому, что река времен в своем теченьи уносит все дела людей и топит в пропасти забвенья народы, царства и царей: все, что нас радует и печалит, все, о чем мы мечтаем и чего страшимся, — все это когда-нибудь «вечности жерлом пожрется». Последовательный взгляд с точки зрения вечности — это взгляд безразличия или отчаяния, погружаться в вечность слишком глубоко не только опасно, но и неплодотворно.

На мой же взгляд, смотреть на вещи с точки зрения вечности означает оценивать их с точки зрения их долговечности, задумываться об отдаленных последствиях своих решений и постоянно предпочитать «долготу» — «широте». Иными словами, задумываясь о любой социальной проблеме, ставить перед собой не тот вопрос, который сегодня считается главным: «Насколько широкого круга людей это касается?» — но вопрос, сегодня слишком уж непопулярный: «Как долго эта проблема будет оставаться актуальной? Многих ли она будет волновать через одно — два — три — десять поколений?»

Лермонтов, пророчествуя о горькой участи своего поколения, отнюдь не предрекал ему низкого качества жизни, — он устрашал своих сверстников грядущим бесследным исчезновением: толпой угрюмою и скоро позабытой над миром мы пройдем без шума и следа, не бросивши векам ни мысли плодовитой, ни гением начатого труда. Пушкин тоже страшился бесследно исчезнуть: без неприметного следа мне было б грустно мир оставить… Гоголя с юности ужасала перспектива затеряться в пыли, ничем не означив своего имени. Даже «мужиковствующий» Толстой признавался, что, берясь за новую вещь, он испытывает такое ощущение, будто на него смотрят сорок веков…

Подобные чувства сегодня расхожий гуманизм заклеймил бы как аристократические и, следовательно, противоположные демократическим, ибо демократично только то, что служит повседневным нуждам так называемого простого, массового человека; беспокоиться же о том, что оставит след в вечности, то есть в умах потомков, есть не что иное, как барская блажь. На это я могу возразить только одно: подобная трактовка гуманизма и демократии основана на глубочайшем презрении к этому самому простому человеку и, в сущности, даже на отказе считать простых людей людьми. Я же настаиваю на том, что «простых людей», не нуждающихся в том, чтобы чувствовать себя причастными к чему-то бессмертному — по крайней мере, долговечному, не заканчивающемуся с их жизнью, — просто не существует.