Троцкий вспоминал — и разгорался в каком-то мрачном упоении.

— К чему вы это? — осторожно спросила Ляля.

— К тому, что побеждают безумцы! Безумцы, которым нужна революция не в России, а на земном шаре! Которым ничего и никого не жаль! Которые бьются не на одном фронте, а на дюжине! Которым мало обычной власти — они жаждут террора, диктатуры, уничтожения целых классов! Децимация — робкий шажок к священному безумию, но шажок правильный, потому что только безумцы овладевали вселенной точно продажной девкой!

Но Ляля уже отвлеклась от речей Льва Давидовича.

Приговорённые не разрывали одежду на груди, не воздевали руки, как на полотне у Гойи, не выкрикивали последние проклятия. Они молчали, странно подавшись вперёд, словно хотели получше рассмотреть своих палачей. Пулемёт застучал, и люди в шеренге начали падать, но вразнобой, некрасиво: сначала в середине ряда, потом — вслед за хлещущими движениями очереди — упали слева, потом справа, а потом пулемётчик прицельно сбил последние кривые фигуры, торчащие без всякого порядка над полосой трупов.

Ляля не могла отвести взгляда от жуткого зрелища расстрела. В её душе переваливались какие-то огромные объёмы: сердце содрогалось, как при виде великолепного произведения искусства — или, наверное, божьего чуда, если бы она верила в бога. Казалось, что пулемёт грохотал невыносимо долго, но это было субъективное ощущение, и Ляля поняла, что испытала подлинный катарсис. Сейчас, когда всё завершилось, она была опустошённо счастлива, как после первой близости с Гафизом. Вслушиваясь в себя, она с торжеством осознала: да, она — гений, потому что сумела перевоплотить впечатления от неразделённой любви во впечатления от реальной жизни! Такое преображение её духа вполне стоило смерти сорока петроградцев.

12

В огромном двухэтажном подземелье депозитария казанского Госбанка бойцы Каппеля нашли немыслимые богатства: больше двадцати тысяч пудов золота в слитках, монетах и эталонах из Палаты мер и весов, пачки ценных бумаг, упаковки с валютой и царскими купюрами. Кассиры банка называли совершенно разные суммы. Борис Фортунатов, уполномоченный КОМУЧа, оценил добычу примерно в пятьсот миллионов рублей старыми деньгами, но провести опись в суматохе было невозможно. Каппель приказал заколотить всё в ящики и переправить в Самару. Ящиков не хватило: за ними посылали на военные склады, в мебельные мастерские и на маслобойные заводы.

Вечером 25 августа ценности начали переносить из подвалов банка в трамваи. Облупленные вагончики в сцепках по три-четыре штуки покатились, дребезжа, из города к пристаням — в мрачное зарево заката. На золоте сидела охрана из чешских легионеров. Берег Волги был оцеплен солдатами Каппеля. У трёх дебаркадеров под парами ожидали лайнеры «Фельдмаршал Суворов», «Боярыня» и «Великая княжна Ольга». На рейде дымили «Орёл» и «Редедя», вооружённые пароходы из флотилии мичмана Мейрера; буксир «Милютин» стоял пришвартованным к плавучему терему «Кавказа и Меркурия».

Мейрер наблюдал за погрузкой с «меркурьевской» террасы. Нынешним утром Мейрера отстранили от командования флотилией и поручили на трёх буксирах сопроводить «золотые лайнеры» в Самару. Мейрер не в силах был смириться со своим понижением в должности. Сердито надвинув мичманскую фуражку так, что оттопырились уши, он смотрел на пристани в бинокль.

К Мейреру подошёл Фортунатов.

— Я догадываюсь о ваших чувствах, Георгий Александрович, — виновато сказал он, — но мы не могли проигнорировать Юрия Карловича. Если Народная армия КОМУЧа — настоящая армия, то наше решение — правильное.

Вчера в Казани появился Юрий Старк, контр-адмирал Балтийского флота. Не желая служить большевикам, он бежал из Петрограда, сумел добрался до Казани и предложил свои услуги Народной армии. Фортунатов по телеграфу связался с КОМУЧем, и Комитет согласился, что Старк должен возглавить речную флотилию: место адмирала — на кораблях. Мейреру придётся уступить свой пост, потому что адмиралу нельзя находиться в подчинении у мичмана.

— Гражданская война выстраивает свою иерархию! — глухо возразил Мейрер. — Флотилию создал я, а не Старк! И я ощущаю себя мальчишкой, у которого взрослые отобрали опасную игрушку. Это унизительно!

— Вы не мальчик, — мягко ответил Фортунатов. — Но вам и вправду всего двадцать два, а Старку — сорок. Он боевой морской офицер, участник Цусимы и Моонзунда. Он командовал дивизионом эсминцев. У него больше опыта, и в этом для вас нет ничего обидного. Даже так, Георгий Александрович… То, что ваше детище мы передаём адмиралу, свидетельствует о ваших незаурядных заслугах. Вы создали подлинный речной флот.

— Довольно, Борис Константинович! — дрогнув голосом, оборвал Мейрер.

За Волгой догорал жёлтый закат — яркий, точно до боли придавленный широкой тучей, что надвигалась от Казани. На жидко-золотистой плоскости реки чернели два длинных буксира. Вдоль берега суетились грузчики, по четверо таскали ящики от трамваев к дебаркадерам, кряхтели под тяжестью, но даже не матюгались, побаиваясь непонятных чехов в угловатых фуражках.