Михаил переставил второй самовар на пол, снял конфорку и крышку, зачерпнул совком углей из камбузной печи и ссыпал их в закопчённый изнутри самоварный кувшин, затем засунул туда пучок лучины, подул на угли и собрал самовар обратно. Он размышлял о скором своём будущем и о Кате.

Его тянуло к этой девушке, сдержанной по-английски и самоотверженной по-русски. Конечно, он скучал по Наташе, по сыну, по устроенному быту, но думать о Кате это ему не мешало. Он понимал, что Сарапул разлучит их, — впрочем, ведь незачем спешить покидать пароход. Да и капитана Нерехтина подводить не хочется. Капитан не только спас его, главное — избавил от необходимости бороться. Борьба за место под солнцем всегда представлялась князю Михаилу делом недостойным. При дворе Михаил видел немало тому примеров.

Побеждал всегда тот, кто хуже. И Михаил не желал борьбы.

А Катя в это время раздала стаканы с чаем пулемётчикам. Они сидели на патронных ящиках возле пулемётных треног, прячась от ветра за барбетами, и мёрзли — ночи бабьего лета прохватывали осенними холодами. Балтийцы, что толпились на мостике, смотрели на пулемётчиков с завистью.

Иван Диодорович, как и вчера, стоял возле открытой двери рубки, чтобы поправлять штурвального, и следил за фарватером.

— Слышь, командир, — окликнул он Бубнова, — давай полный ход дадим? Сайгатка нам не угроза, а в Гольянах можно и не прятаться: оттуда до своих недалеко, прорвёмся. Чего уши морозить?

— Ты правило знаешь, — ответил Бубнов. — Ошибёшься — пулю.

Бубнов поднял задубевший воротник бушлата и поглядел на Катю.

— Моим тоже чаю принеси, — бросил он.

Катя подошла к Ивану Диодоровичу.

— Дядя Ваня, — прошептала она, — Михаил Александрович предлагает высадить нас не сегодня, а на обратном пути. Так лучше для всех.

Иван Диодорович покосился на балтийцев.

— Оно, пожалуй, верно… — согласился он. — А где этот твой-то?

— На камбузе мне помогает. Он же подвахтенный.

— Скажи, пусть в машину идёт. И не заглядывайся на него, Катюшка!

— Тётя Даша вам напела? — строго сузила глаза Катя.

— Всё-всё-всё, иди отсюда, — сразу отпёрся Иван Диодорыч.

Катя направилась собирать стаканы у пулемётчиков. Сенька Рябухин, широко улыбаясь, вместе со стаканом протянул коробку папирос «Мускат».

— Выменял у моряков! — с гордостью пояснил он. — Угостите своего-то, Катерина Митревна, он вроде курящий.

Сенька опекал Катю как мог, и Кате это было приятно. Ей не нравилось, когда её считают слабой и беспомощной, но в Сенькиной заботе она не ощущала превосходства — Сенька по природе был хлопотливый и услужливый.

— Спасибо, Сеня, — ответила Катя. — Хочешь, ещё чаю принесу?

Из рубки донеслась команда капитана в переговорную трубу:

— Осип Саныч, кочегарь на полную!

Вернувшись в камбуз, Катя протянула папиросы Михаилу:

— Подарок тебе от Сенечки. Он мне прямо как дуэнья.

Михаил кивнул. Он вспомнил, как Сенька всадил в Жужгова очередь из «льюиса». Вспомнил, как Катя шагнула вперёд, заслоняя его собою…

— Иван Диодорыч велел тебе спускаться в машинное.

— Ясно. — Михаил выколупал из коробки папиросу. — Покурю и пойду.

Катя стояла возле самоваров и просто смотрела на него. Князь Михаил — стройный, но невысокий и к тому же лысеющий — вовсе не был красавцем. Но в его движениях была свобода человека, никогда не знавшего принуждения, а в чертах лица — врождённое спокойствие высшей власти. Михаил прикуривал от угля из печи. Катя поймала себя на мысли, что этот мужчина обладает странным свойством: то, что он делает сейчас, кажется значительнее всего, что с ним происходило раньше. И выкурить папиросу перед работой для него важнее, чем взойти на престол или встать на расстрел.

08

Гольяны, пристань Ижевского завода, «Лёвшино» прошёл в сизой хмари раннего утра. Над рекою поднялась дымка, и Нерехтин приказал в машину сбавить давление. Решение оказалось верным: вскоре впереди из белёсой мглы проступило встречное судно, какой-то неказистый двухпалубник.

Иван Диодорович узнал его не сразу — «товарные пароходы», плавучие коровники, редко забирались в Каму. Главная палуба у них была, в общем, сараем для скота, а вторая — казармой для пассажиров. Гребное колесо располагалось сзади. «Товарные пароходы» обслуживали крестьян на Нижней Волге, где почти в каждом городишке имелась пригонная ярмарка или бойня. Встречное судно называлось «Бирюза». Заметив буксир Нерехтина, «Бирюза» подала гудок, при котором вой сгустился в рёв и ослаб обратно до воя; такие гудки были у пароходов общества «Русь» из Астрахани. Иван Диодорович покачал головой: бог весть, как война забросила астраханского скотовоза в Сарапул. С «Бирюзы» махали полосатым флагом — требовали сошвартоваться.

— Вдруг рябинники? — с подозрением спросил Бубнов.

— Уже не их река, — возразил Иван Диодорович. — И чего ты боишься? У нас пушки, пулемёты, броня.

Из-за баржи пароходы счаливались долго, и Бубнов сам убедился, что на галерее «Бирюзы» толпятся красноармейцы.

— Мы сарапульский боевой отряд красных речников капитана Хрипунова! — крикнули со скотовоза. — Буксирный, давай к нам, тебя капитан зовёт!