07.01.14, Петербург

К Рождеству в нашу петербургскую квартиру привозят кое-какую мебель, а кроме того, клавишный синтезатор. В доме должен быть музыкальный инструмент, но этим инструментом не может быть гитара. Почему был заказан именно синтезатор, ни я, ни Катя в точности не знаем, как не знаем и того, зачем, помимо празднования Нового года, покупалась квартира. Получается, что действительно для празднования: жить в ней мы не собираемся. А может, раздумывает Катя, и собираемся, только не отдаем себе в этом отчета. Никаких особых дел в Мюнхене у нас теперь нет. Как, впрочем, и в Петербурге.

На Рождество к нам приходят Анна с Верой. Анна не устает благодарить за подаренные деньги: теперь она сможет покупать продукты хорошего качества, которые так нужны Вере. В нашем с Катей лице по части продуктов она находит полное понимание: блюда для рождественского ужина заказаны в диетическом ресторане.

Произнося тост, Катя предлагает всем перейти на ты. Анна кивает, заметив, что с Глебом на ты они уже давно. Ее губы Кате кажутся ярче прежнего. Катя говорит, что Вера тоже должна оставить свое вы. Девочка смущается, но Катя объясняет ей, что иначе не будет равенства. Иначе ей и мне также придется ей выкать. Вера обещает не выкать и пьет (в бокале морс) со всеми. Что-то ей подсказывает, что тост произнесен ради нее.

Встав из-за стола, все направляются в соседнюю комнату, где установлен синтезатор. Вере эта вещь незнакома, и она внимательно слушает мои объяснения. Пробует играть, ей нравится. Анна расспрашивает Катю о нашей мюнхенской жизни. Слушает ее с удовольствием, не отказывая себе в мысли (я в этом почти уверен), что на Катином месте могла быть она. Вообще говоря, у Кати есть документальный фильм, снятый о нашей жизни мюнхенским телевидением. Анна проявляет к фильму живейший интерес, и они уходят смотреть его на компьютере.

Верины пальцы на синтезаторе чувствуют себя так же уверенно, как на фортепиано. Сыграв очередную мелодию, они отрываются от клавиш.

– Ты играешь на фортепиано? – спрашивает она у меня.

– Нет. Я только знаю, что нужно держать руку домиком.

Демонстрирую свое знание на клавиатуре. Вера придает моей ладони правильную форму:

– Вот так.

– Теперь я буду всем говорить, что ты мне ставила руку. – Сажусь в скрипящее кресло-качалку, его привезли сегодня утром. – А почему ты тогда играла Альбинони?

Одной рукой Вера наигрывает первые такты Адажио.

– Потому что я боюсь умереть.

– Анна говорила, что терапия прошла очень хорошо… – Смотрю в спокойное лицо девочки.

– Хорошо. Но не очень… Просто она этого не знает. Врачи сказали мне, что можно ожидать всего.

Ловлю себя на том, что усиленно раскачиваюсь в кресле. Замираю.

– Подожди… Почему она не знает?

– Я попросила ничего ей не говорить. У нее… Короче, раз в году она лежит в психбольнице. Если ей скажут правду, это ее добьет. Она и так сильно сдала из-за моей болезни. – После молчания Вера поднимает голову. – А где твоя гитара? Покажешь?

Развожу руками.

– Гитары нет.

– Отдых?

– Можно сказать и так. У меня болезнь Паркинсона, и я больше не могу играть.

Вера подходит ко мне и берет мои ладони в свои.

– Это болезнь, при которой дрожат руки?

– Дрожат и плохо двигаются, особенно пальцы.

Она рассматривает мои пальцы. Осторожно их сгибает.

– Когда же ты снова будешь играть?

– Никогда. – Подмигиваю. – Мы с тобой обменялись тайнами, правда?

Она касается моих пальцев губами.

– Тебе от твоей тайны страшно?

– Да.

– У тебя нет ничего кроме музыки?

– Тут не только музыка. Через какое-то время я стану беспомощным. И от этого мне страшно.

Вера возвращается к синтезатору и берет несколько нот. Смотрит на замерзшую Неву.

– Когда вы с Катей уезжаете?

– Через неделю.

В коридоре раздаются шаги Анны и Кати.

– Так скоро…

1986–1987