— Что мы отмечаем этим фестивалем? — спросил Вопрошатель. — Неужели у наших детей все в порядке в школе? Разве они разом выбрались из последних учеников в первые? Разве проблема наркотиков, о которой мы умалчиваем, как о чем-то постыдном, исчезла? Что изменилось? Наших братьев в Палестине, Индии, по всему миру больше никто не притесняет?

И тут поднялся Шану. Все в зале повернулись в его сторону. Со всеми мыслимыми и действующими на нервы звуками он выкорчевал глубинные залежи в горле:

— От своего имени я сам бы хотел добавить, что народ Бангладеш самый бесправный в мире представитель своей этнической группы во всем Соединенном Королевстве. В этом трагедия иммигрантов. И, как человек, изучавший философию…

Дальше Назнин не слушала. Ей было все равно, что он говорит. Ей было все равно, что люди смотрят. Она сидела рядом с мужем напротив любовника, и в ней медленно поднималось чувство удовлетворения. Оно медленно растекалось внутри, нашло сердце и согрело его. Назнин, приобняв себя, стерла улыбку о плечо. Подумала, сколько лет, сколько времени, сколько сил ушло на то, чтобы научиться равнодушию, научиться принимать. Видишь ли ты меня сейчас, мама, видишь, как я научилась все это принимать? И ощущение теплоты тут же начало уходить.

— В одном местечке на Бернерс-стрит, для женщин, — сказала Хануфа.

— Что там? — спросила Назнин.

— Курс массажа. Хочешь сходить?

— Как-нибудь в другой раз, — сказала Назнин, с трудом поднимаясь, — у меня много работы.

По дороге домой Назнин встретила четырех бенгальских парней. Они пришли в самый разгар собрания. Подъехали к входу на шикарной машине серебристого цвета. Открыли двери, изнутри понеслась музыка. Стояли, опершись на капот, им нужен был только повод. Потом вошли и чуть не устроили драку. Некоторые ребята в зале хотели их вышвырнуть. Это наше помещение. Что они здесь делают? Всех успокоил Карим и, как всегда, каждого внимательно выслушал.

Назнин обошла парней у машины стороной, поднялась к себе. Возле двери ее поджидала Разия в своей фуфайке с английским флагом. Лицо мокрое. Фуфайка тоже намокла, брюки прилипли к ногам.

Назнин подошла ближе.

— Что случилось? — спросила она, но догадывалась, что ей ответят.

Разия протянула руки. Темные глаза с золотыми крапушками полны страха, седые волосы всклочены, губы растрескались, ноздри длинного носа раздуваются. Она схватила Назнин за руку:

— Он продал мебель.

Глава шестнадцатая

После того как мужа завалило насмерть семнадцатью замороженными коровьими тушами, Разия занялась квартирой. У Назнин на глазах Разия соорудила погребальный костер из мебели, полупустых банок с краской, изувеченных кукол и дешевых консервов. Она выбрасывала все, что могла поднять. Назнин казалось, что вот-вот Разия и детей возьмет за шкирку и вышвырнет. Потому те и старались не попадаться на глаза. А вот Назнин даже после больницы не нашла в себе сил ничего выбросить — к ней как-то заглянула Разия и унесла вещи сына.

С годами квартира Разии перестала походить на лагерь переселенцев, на временную землянку во вражеском стане, куда стаскиваются всевозможные запасы. Разия превратила ее в настоящий дом. Она откладывала деньги и в первый год купила ковер в гостиную, на следующий год — ковер в прихожую и так далее. По стенам развесила зеркала; украдкой посматривая на себя, говорила, что зеркала зрительно увеличивают пространство. А в прошлом году купила новый гарнитур: два кресла и диван с темно-зелеными подушками, отделанными бахромой с золотыми кистями.

— Что я наделала? — повторяла Разия.

Комната почти пуста. Единственная односпальная кровать придвинута к стене. Это кровать Разии. На полу в углу матрас, на нем спит Шефали. Тарик удостоился отдельной спальни. Шефали сидела на одиноком стуле с высокой спинкой, как на необитаемом острове.

— Ты знала об этом? — спросила Разия у дочери, и Назнин догадалась, что этот вопрос задается не в первый, а в десятый или в двадцатый раз.

Назнин прислонилась к подоконнику. Конечности отяжелели, как будто тело вдруг заснуло. Ей захотелось лечь.

— А где телевизор?

Разия застонала и так рванула на груди рубашку, словно та прилипла.

— Он забрал его в ремонт месяц назад, вместе с видиком. И с концами.

— Где он сейчас?

Обе посмотрели на Шефали, и та возмущенно ответила:

— Я его не прячу.

От матери Шефали достался длинный нос, и оттого, когда она запрокидывала голову, ее взгляд казался высокомерным.

Разия прикурила сигарету и глубоко затянулась.

— Мне его сначала надо было высечь, а потом вопросы задавать. Теперь ищи свищи.

— He беспокойся, — сказала Шефали, — вернется. Когда деньги кончатся. Ты же все равно дашь.

Разия бросилась к дочери, но в шаге остановилась и отвернулась. С сигареты упал пепел, и она растерла его ногой по ковру.

— Сынуля твой драгоценный, — сказала Шефали.

— Что же я наделала?

Назнин заставила себя подняться. Подошла к Разии, обняла. Они постояли, потом Назнин потихоньку ослабила объятия, словно Разия могла в буквальном смысле развалиться на кусочки.