Читаем Братья Ждер полностью

— Что ты, батяня Симион! Да когда я такое говорил?

Монах улыбнулся про себя.

— Что ж, — заметил Симион, — возможно, я ошибся, ты никогда такого не говорил и не думал. Но уж коли хочешь доказать, что это так, поди окуни голову в ведро с холодной водой. В Тимиш нельзя ехать с такими глазами, а то всех там перепугаешь.

Вечером братья сговорились открыть конюшихе Илисафте только малую часть случившегося. О своем решении они известили и Георге Ботезату. Полюбилась, дескать, Ионуцу дивчина, а теперь с той дивчиной приключилось неведомо что в дни татарского набега. По слухам, сыроядцы похитили ее. Однако нельзя полностью доверять словам перепуганного служителя, ведь он ничего не видел своими глазами. Пока разбойники творили свое дело, он сидел скорчившись в печном дымоходе и, только когда улеглась буря, вылез на свет божий и огляделся. Не было больше ни повозки, ни княгини, ни ее слуг. Не увидел он и местных жителей, которые могли бы рассказать, что случилось. Возможно, мать с дочкой укрылись где-нибудь. А если и попали в руки ногайцев, то немало бывает счастливых случаев, когда пленные спасаются. Иногда храбрые мужи настигают грабителей и отнимают у них рабов и награбленное добро, как случилось несколько дней тому назад с полчищами Мамак-хана, разорявшими Молдову. Поймал их неводом Штефан-водэ и отнял награбленное, а сверх того — отнял у них и жизнь. Ни одни поганый вор не вырвался из ловушки. Да и в Польше при другом набеге ногайцев случались такие дела. Двадцать два года тому назад орда Мурзы Которбая пришла набегом в Подолию. Погнались за ним шляхтичи со своей ратью и с подмогой от барского каштеляна, но татарва обороняла свою добычу. Тут ударили на них с другой стороны запорожские казаки и отняли у них награбленное добро. А подоляне спаслись. В другой раз литовцы вернули себе добычу и рабов, увезенных татарами.

Отец Никодим искусно перечислял эти случаи, стараясь облегчить страдания младшего Ждера и заронить в его душу искру надежды. В ту ночь Ионуц отдохнул в Нямецкой обители и на второй день вернулся в Тимиш с конюшим Симионом.

Лицо у него осунулось, щеки ввалились, но он, как всегда, улыбнулся боярыне Илисафте и, поцеловав ее руки, послушно погрузил нос в пучок чабреца, который она носила на груди. Затем облобызал руку конюшего и склонил голову под его благословение.

В Тимише несколько дней только и было разговору, что о славной победе господаря Штефана. Узнали тут и добрую весть об удаче второго конюшего и его меньшого брата. Первым поспешил похвастаться поимкой Эмина Сиди Мамака сам Кристя-казначей: ведь подвиг сей сразу же стал подвигом всех сыновей Маноле Черного. Люди так и толковали об этом событии: сыны конюшего Маноле Черного изловили ублюдка Мамак-хана. Как же было не гордиться?

— А вот другого понять никак невозможно, — удивлялась конюшиха Илисафта, — благодарность пресветлого князя Штефана свелась к тому, что он отдалил от себя младшего Ждера. Оно конечно, родителям радость, а то они оплакивали Ионуца, словно потеряли его навеки. Но разве так награждают самых лучших слуг за верность и старания? Да и с неким конюшим — как бишь его звать? — поступили не лучше: скитался с князем, служил ему верой и правдой, терпел голод и нужду, страдал от недугов и ран, а теперь на старости лет живет позабытый в Тимише. Вспомнят порой о нем, окажут милость, а потом опять обрекают на прозябание.

Маноле Черный улыбнулся.

— Я думаю, боярыня Илисафта, что негоже нам судить о государевых делах. Конюший, о коем ты помянула, премного доволен своей участью.

— Знаю, что доволен, да другие недовольны, — повернулась к нему конюшиха. — Объяснил бы лучше, отчего господарь отстранил от себя сына того самого конюшего?

— Он вернул его тебе, чтобы ты радовалась, глядя на него.

— Гляжу, да только радости мало, мой батюшка. Отдала я князю сына красивого, как цветок. А теперь только погляди, каким он вернул нам его. От княжеских милостей и ласки осунулось лицо нашего сына, глаза потускнели.

Тут вмешался Симион.

— Маманя, — мягко проговорил он, — спроси Ионуца, и ты узнаешь, что государь наш тут ни при чем.

— А кто же при чем?

— Пускай сам скажет.

— Батюшки мои! — воскликнула конюшиха, хлопнув в ладони и поднимая глаза к небу. — Уж не ядовитая ли гадина ужалила его в самое сердце?

Ионуц нахмурился, покачал головой.

— Нет, не ядовитая гадина, маманя.

— Не гадина? Так кто же она, сыночек? Открой сразу, где она, пойду, поклонюсь ей в пояс.

Второй конюший Симион повернулся, посмотрел на дорогу, что вела в долину Молдовы. В гору медленно поднималась зеленая колымага, запряженная вороными. Ионуц не сразу ответил на гневный вопрос боярыни Илисафты.

— Маманя, — сдержанно произнес он наконец, — ту, о ком ты говоришь, наверно, похитили и увезли за Днепр.