– Заплатим прилично.

– Вынужден отказать.

Посмотрев на меня пустым взглядом, Чарли вновь уткнулся в газету.

Уоттс тем временем проткнул мне щеку в нескольких местах, и наружу потекли разноцветные гуморы. Кое-что в голове еще оставалось, но Уоттс успокоил: дескать, самая гнусь вышла и остатки опухоли пройдут сами по себе. Потом он выдернул два особенно скверных зуба, и я рассмеялся. Больно не было ну ни капельки! Поерзав на месте, Чарли встал и вышел – отправился в салун через улицу.

– А вы, однако, трусишка! – прокричал Уоттс ему вслед.

Доктор зашил мне щеку, напихал в рот ваты и после отвел к мраморной раковине. Там он явил, прямо сказать, настоящее чудо: деревянную щеточку с прямоугольной головкой, увенчанной грязно-белой щетиной.

– Зубная щетка, – провозгласил доктор. – Чистите ею зубы, и ваше дыхание всегда будет свежим. Вот, смотрите, как это делается.

Показав, как правильно использовать диковинный инструмент, Уоттс дыхнул мне в лицо. Запахло мятой. Он протянул мне точно такую же – только новую – щетку и мешочек душистого зубного порошка. Сказал: в подарок. Я воспротивился было, но Уоттс заверил, что производитель прислал ему целый ящик этого добра. Тогда я заплатил два доллара за удаление зубов, и Уоттс принес бутылку виски, чтобы отметить, как он сказал, взаимовыгодную сделку. В общем-то, доктор оказался мужиком приятным, и тем более стало жаль, когда вернулся Чарли и навел на него пушку.

– Я предлагал сделку, – произнес братец, красный от выпитого бренди.

– Интересно, в чем еще мне не повезет? – печально произнес Уоттс.

– Вот уж не знаю, – ответил Чарли. – Да мне, собственно, плевать. Эли, забери у него обезболивающее. А ты, Уоттс, найди веревку и быстро. Вздумаешь хитрить – продырявлю тебе мозг.

– Порой кажется, что одна дырка в голове у меня уже есть. – Обращаясь ко мне, Уоттс сказал: – Эта погоня за деньгами и удобствами совсем меня измотала. Берегите, милый мой, зубы, содержите рот в чистоте, и ваши слова станут звучать еще слаще. Верите мне?

Чарли заткнул его, врезав по уху.

Глава 7

Мы ехали весь день и весь вечер, пока у меня не закружилась голова. Не желая на ходу свалиться с лошади, я предложил Чарли остановиться и разбить стоянку. Братец согласился, но с условием, что для сна мы подыщем укрытие – собирался дождь.

Чарли уловил в воздухе запах дыма, и вскоре мы наткнулись на однокомнатную хижину: из трубы вился белесый дымок, в единственном окошке плясало слабое пламя. На стук в дверь вышла старуха, завернутая в лоскутное одеяло и рванье. С подбородка у нее свисали длинные седые волосы, а во рту чернели кривые зубищи. Чарли, комкая в руках шляпу, голосом театрального трагика поведал о наших злоключениях. Старуха взглянула устрично-серыми глазами на меня, и в тот же миг я весь похолодел. Не говоря ни слова, женщина вернулась в хижину. Скрипнули по полу ножки стула.

– Что скажешь? – спросил у меня Чарли.

– Поехали отсюда.

– Она же оставила для нас дверь открытой.

– Не нравится мне эта старушенция.

Чарли поддел сапогом кусочек снега.

– Она хранит огонь в очаге. Чего тебе еще надо? Мы же не жить к ней приехали.

– И все равно, поехали отсюда.

В этот момент женщина прокричала:

– Дверь!

– С меня хватит пару часиков посидеть у огня, – сказал Чарли.

– Больной я, а не ты! Едем дальше.

– Нет, остаемся.

По дальней стене хижины поползла тень старухи. Показавшись в дверном проеме, женщина вновь прокричала:

– Дверь! Дверь! Дверь!

– Видал? – произнес Чарли. – Нас приглашают.

Да, приглашают на ужин, где главным блюдом станем мы. Впрочем, я настолько ослаб, что когда Чарли за руку потащил меня в хижину, я не сопротивлялся.

Внутри имелись стул, стол и грязный тюфяк. Мы уселись напротив каменной печи прямо на покореженные доски пола. Жар от огня приятно грел лицо и руки, и на какое-то время я даже порадовался смене обстановки. Старуха же сидела за столом, завернутая в тряпье, под которым не было видно лицо. Перед ней на столе лежала горка тускло-красных и черных не то бисерин, не то камушков. Старуха ловко выхватывала из кучи по одной штучке и нанизывала ее на тонкую проволоку для бус или еще какого-то изысканного предмета украшений. Рядом стояла лампа, под колпаком трепетал слабый желто-оранжевый огонек. С его кончика срывался хвостик черного дыма.

– Мы вам очень обязаны, мэм, – произнес Чарли. – Мой брат болен и не может спать под открытым небом.

Старуха не ответила, и Чарли вслух подумал:

– Не глуха ли она?

– Нет, я не глуха, – ответила старуха и зубами перекусила проволоку.

– Я лишь высказал предположение, – поспешил оправдаться Чарли. – И вовсе не хотел никого оскорбить. Напротив, слух у вас отменный, острый! И, позвольте заметить, у вас чудесный дом.

Отложив недоделанное украшение, женщина обернулась к нам, но и на сей раз я не сумел разглядеть ее лица из-за пляшущих теней от тряпок.

– Думаете, я не поняла, что вы за люди? – Она указала кривым пальцем на наши оружейные пояса. – Бесполезно, не притворяйтесь.

Чарли тут же переменился, точнее вновь стал собой.

– Ну хорошо, – сказал он. – Кто же мы, по-вашему?

– Убийцы, я права?