Читаем Братья полностью

— И много, говоришь, таких, кто уверовал?

— Много. Но никому знать не дано. Даже мне — пастырю. Не откроются они до назначенного часа. Пытки примут, в могилы сойдут неузнанными. Один Христос их подвиг зрит.

Император долго молчал, размышлял. Василий видел ясно, привык читать с человеческой изнанки. — Только тебе откроюсь. — Заговорил, наконец, Алексей. — Еще в Филипполе открылись мне многие наши заблуждения. Для того и удалялся, чтобы одному побыть. Размышлял. Ищу теперь, кто поможет мне сделать верный шаг. Значит, здесь этот человек?

— Ты сказал. — Торжественно подтвердил Василий. Твердо он был теперь уверен — достигли его слова императорских ушей. И власть над ним он возьмет, обратит, не с одного раза, так с двух, трех. Сколько нужно. Для такой цели никакого времени не жаль.

— Значит, ты. Ты епископ?

— Не найдешь никого более меня.

— Что прикажешь мне делать далее?

— Оставь пока, как есть. Сам смотри и размышляй. Но я помогу, буду рядом. Плоть твоя немощна, не перенесет потрясений. Делай понемногу, шаг за шагом. Первое дело, ищи и расставь верных людей. Изгоняй скверну. В церкви она. Злодей, обретающийся в Софии, хитер. Ополчится против тебя, сонмища свои на тебя спустит, а сила его велика.

— Значит, хитростью их брать, так?

— Не хитростью, а силой здравого рассудка. Бог подскажет. Все должны быть, как прежде, главное, церковь свою дьявольскую оставить без подозрений. А самому готовить народ.

— Ты сказал. — Император встал с трона и пошел вниз прямо к Василию. Вставал он как-то шатко, с усилием поднимал тело, и по ступеням спустился боком, по стариковски, нащупывая ногой опору. Василий про себя усмехнулся императорской дряхлости. Получше нужно использовать эту немощь. Недолго тому осталось, а успеть нужно много. Алексей встал перед ним. Всматривались они напряженно в лица друг друга, два старика, имеющие власть над телами и душами тысяч и тысяч людей. Мрак совсем сгустился, мешал подслеповатым глазам.

— Пусть будет, как ты сказал. — Медленно произнес император. — Но как найти братьев. Говоришь, много их?

— Сами тебя найдут. Дозреет плод и упадет. Тогда и поднимешь.

— А пока?

— Пока таись. Не пытайся по лицам и жестам угадать, все равно не откроются. В себе свет ищи, размышляй. Никто пока не должен знать, в ком не уверен. Особенно домашние твои, дети.

Теперь, когда Василий разглядел, наконец, приближенное к нему вплотную лицо императора, он вспомнил об осторожности. Глаза были не такие, как он ждал. Какие видел много раз. Послушные, преданные, какие должны быть после его проповеди. Просветленные. Эти глядели недобро, тяжело, давили в упор.

— А если начнут спрашивать церковники?

— Кто смеет тебя спрашивать? — Усмехнулся Василий, выдерживая напряженный взгляд. — Но во имя Младшего сына скажу так. Нет клятвы, которую нельзя дать во имя истины. Любой грех лжесвидетельства заранее тебе отпускаю. Любой из нас на словах отречется, зато душу сохранит. Сатаниила туда не впустит.

— Значит, на словах любой отречется. — Император вопрошал медленно, рассуждая. — А если кто пойман и отрекся под пыткой, так и тому верить нельзя? Хоть самим Христом Искупителем клянется.

— Все от тебя зависит, а не от того с кем говоришь. Если признал нашу веру, вот и правда в его словах. А если выпытать хочешь, поставить на колени, зачем тебе истинное слово? Сатаниил тебя смущает, ему и служишь.

— А если я сам скажу? Мое слово императорское. Против твоего, к примеру. Не перевесит?

— На Страшном Суде все будем равны. А здесь, конечно. И сжечь можешь и извести. А все равно скажут — не угодил императору. Упорствовал, а, значит, и правда за ним. Не поверят тебе. Перечить не станут из страха. А затаятся пуще. Сила твоя, а правды в ней нет.

Разговор принял напряженный, чуть не враждебный характер. Прежде Василий чувствовал, как император впитывает его слова, но тут связь ослабела. Он сразу ощутил опасность. И пусть. Василий распрямился — гордый, уверенный в своем слове.

— Эй, — закричал Алексей. Пронзительным старческим голосом. Жалкий на вид, а кричал сильно. — Свет несите. Больше света. — Отошел от Василия, вернулся бочком, за трон ухватившись, заполз на царское место и уже оттуда стегал. — Нет, уж. Поверят. Поверят, что ты власти захотел. Чужое берешь, потому злобные измышления распространяешь. Исказил образ Господа и Сына его.

Василий молчал, отгородился от всего. Слуги бегали, разжигали светильники по стенам. Сделали дело и исчезли. Император только махнул, и дверь закрылась. Опять они остались вдвоем.

— Значит, говоришь, — обратился император, не скрывая злобы, сбросил шкуру агнца, — что станешь отпираться. А если смерть? Ее боишься?