Читаем Братья полностью

Отец Сунь Вэя сел на зажженную папиросу. Он ощутил, как огонь опалил задний проход и взвыл. В тот момент он больше уже не чувствовал боли, а только чуял запах паленого мяса. Красноповязочный завопил:

— Садись! Садись!

Отец Сунь Вэя плюхнулся на пол, придавив папиросу задом. Она зашипела, обжигая ему задний проход, и погасла. Он сидел на полу, как мертвый. Цзаофани чуть не лопнули по швам от смеха. Кто-то спросил:

— Знаешь, как это называется?

Он бессильно покачал головой и тихо произнес:

— Не знаю.

— Называется курить жопой. — Красноповязочный пнул его со словами: — Запомнил? — Потом он наклонил голову и сказал: — Запомни как следует, как курить жопой.

Отец Сунь Вэя с лихвой хлебнул горя в том амбаре, откуда неслись ночами истошные вопли. Его ноги пухли все сильнее и сильнее, сочась кровью пополам с гноем и источая жуткую вонь. Когда отец Сунь Вэя ходил по большой нужде, то едва не кончался от мучений. Он боялся обтирать задницу: обтирание отзывалось жуткой болью. Дерьмо скапливалось у дырки в жопе, которая начала от этого гнить. Все его тело, сверху донизу, разлагалось заживо: ему было невыносимо стоять, невыносимо сидеть, невыносимо лежать, невыносимо двигаться и так же невыносимо торчать без движения.

Жить ему было тяжелее, чем сдохнуть. Но надо было выносить все новые пытки — только глубокой ночью выдавалась минутка покоя, когда он ложился, корчась от боли, на нары, и единственное, что не болело тогда в нем, были его мысли, вновь и вновь возвращавшиеся к жене и сыну. Он все время думал о том, где похоронен сын, и перед глазами его раз за разом вставало прекрасное место с зелеными холмами и глубоким водоемом. Отец Сун Вэя мечтал, чтоб сын был похоронен именно там. По временам это место казалось ему ужасно знакомым, а порой совсем чужим. А еще он все время думал, как там теперь его жена: воображал ее страдания после смерти сына, воображал, что она сильно похудела, перестала выходить на улицу, сидит себе тихонько дома и ждет его возвращения.

Каждый день в голову ему приходила мысль о самоубийстве, которая становилась со временем все навязчивей. К счастью, каждую ночь он проводил в раздумьях о сыне и оставшейся совсем без поддержки жене — это помогало отцу Сунь Вэя сносить все то, что предстояло днем. Ему казалось, что жена должна каждый день приходить к воротам амбара в надежде увидеть его, поэтому всякий раз, когда отворяли двери, он напряженно вглядывался в мир снаружи. Однажды отец Сунь Вэя взаправду не выдержал: бухнулся на колени перед каким-то красноповязочным и давай класть земные поклоны — умолял того позволить ему взглянуть на жену хоть одним глазком от ворот, если она пришла. Вот тогда он и узнал, что жена его свихнулась и бродит теперь по улицам в чем мать родила.

Мужик с повязкой заржал, позвал еще кого-то второго, и они вдвоем сказали отцу Сунь Вэя, что жена его давным-давно съехала с катушек. Потом красноповязочные принялись, заливаясь, обсуждать фигуру его жены: мол, батоны такие ничего, жалко, вислые, а вот волос у нее на одном месте немерено, грязные только, и трава еще к ним пристала…

Услышав это, отец Сунь Вэя плюхнулся на землю, свесил голову и застыл без движения. От горя он даже не смог плакать. Вечером, когда он лежал на нарах, тело разламывало жуткой болью, и такой же болью отзывались его мысли, словно кто-то прокручивал их через мясорубку, причиняя голове нестерпимую муку. В два часа, на рассвете, отец Сунь Вэя на какое-то время пришел в себя. Тогда он уже и впрямь решил покончить с собой. От одной этой мысли в мозгу у него стало вдруг безбольно, и мысли тут же пришли в порядок. Он в полной ясности вспомнил, что под нарами есть большой гвоздь, запримеченный почти месяц назад. Первая мысль о самоубийстве появилась как раз от этого гвоздя, и последняя опять к нему вернулась. Отец Сунь Вэя встал, опустился на колени, долго шарил руками и, наконец, нащупал тот самый гвоздь. Потом он приподнял плечами раму постели, нашел кирпичи, на которых она лежала, и сел, прислонясь к стене. Истерзанный, в тот миг он совсем не чувствовал боли. Идущий на смерть вдруг освободился от своей прижизненной муки. Усевшись, как следует, он пару раз глубоко вздохнул, взял левой рукой гвоздь и воткнул его себе в лоб. Его левая рука ухватилась за кирпич. Вспомнив о мертвом сыне, отец Сунь Вэя улыбнулся и тихо произнес:

— Я иду.

Правая рука ударила кирпичом по гвоздю, и он вошел в череп. Мысли его были по-прежнему отчетливы и ясны. Самоубийца вскинул руку, собираясь ударить еще раз, и тут вспомнил о своей безумной жене, оставшейся без пристанища. От этой мысли на глазах у него навернулись слезы, и он неслышно сказал ей:

— Прости.

После второго удара гвоздь воткнулся немного глубже, вроде бы задев мозг, но мысли были еще живы. Последним, о чем подумал умирающий, были треклятые ублюдки с повязками. От этого он пришел в жуткий гнев и, выпучив глаза, безумным голосом проорал в темноту, где скрывались воображаемые цзаофани:

— Убью гадов!