Читаем Братья полностью

– Да что я тебе о тебе же рассказываю? Наверно, хочу еще раз напомнить. Я всегда исполнял наказ отца и своего сердца: не оставлять тебя в одиночестве. Видно, Бог в благодарность за церковь сделал и тебя, и меня удачливыми. Хотя ты знаешь, чего греха таить, нам нужен был кирпич. Если бы не нужда, вряд ли мы ввязались бы в Божье дело. Не такие уж мы верующие. Прихожане по-прежнему благодарят и тебя, и меня, не зная, что нас спокусило срубить церковь. Люди станков и тундры надеются на нас. Многие завидуют и побаиваются. Но ты сам видишь, как пароходчики запускают руку в нашу вотчину. Скоро бреховские подомнут под себя. Много самой ценной рыбы уходит мимо нас, а за ней уйдет и пушнина, и кость мамонтовая. Бороться с их капиталами мы не сможем, пока не заставим нам служить горы. Уж туда мы никого не пустим, коль застолбили первыми. Совладельцами – пожалуйста! Но владельцами будут только братья Сотниковы! Теперь понимаешь, жизнь гонит нас на залежи! Знаю и верю, только металл и уголь поднимут нас над пароходчиками и старателями. Мы выходим на стезю заводчика. Тогда будем владеть медеплавильными заводами, угольными разрезами, пароходами не в ущерб, а на пользу торговому делу. А Кытманов! Кытманов меня не оставит, пока я сам его не вытолкну из Таймыра. Ему уголь позарез нужен. И частному, и казенному пароходствам. Они выжидают, пока Сотников добудет, доставит на берег и забункерует суда. Тогда и денежки заплатят. Ух, ушлые эти ни из чего рождающиеся толстосумы! Деньги вкладывать боятся или жадничают. Живут одним днем. Лишь бы сегодня карман набить, а что завтра будет, их не волнует. Живут по принципу: после меня хоть потоп. А уж о России подумать – им тягостно. Кытманов хитер! У него, ты знаешь, аппетиты разгораются. Скупает золотоносные земли, разоряет слабаков. Если в торге главный козырь наживы – обсчет, удорожание товаров, то у капиталистов – другая, более наглая сторона наживы. Их не сдерживают от грабежа других ни честь, ни совесть, ни человеческое достоинство. Они лишены их! Главное – деньги!

Петр смотрел на брата и чувствовал, что тот говорит обо всем, ходит протоками, но никак не выгребет на стрежень реки главного разговора, ради которого и позвал его.

– Так в чем ты меня винишь, Киприян? В том, что я осложнил тебе жизнь? В том, что мы остались сиротами? В том, что мы живем в одном доме и не можем ужиться?

Киприян укоризненно глянул на брата:

– Плохо, что ты стал меня не понимать! Или прикидываешься непонятливым! Твоя вина, что начинаешь делить нажитое нами добро. Хочешь отколоться и стать соперником в торге. Учти, если на Таймыре станет два купца, то нас поодиночке быстренько слопают. Енисейцы или туруханцы. Разорят в два счета. Если б не холода да зимнее и летнее бездорожье, тут полтундры было б купчишек. Боятся наших неурядиц. Торгуют там, где страху меньше. А страх нам достался! А у нас с тобой дети! И, наверное, ни ты, ни я не хотим, чтобы они остались нищими. Говорю сразу: пока я жив, никаких дележек не будет! Мы купцы второй гильдии, братья Сотниковы. Наши компаньоны не всегда интересуются, кто старше, а кто моложе. Знают, мы делаем общее дело. Помру, возьмешь дело вместе с Сашкой в свои руки. Только не обидь моего наследника. Младен с крепким норовом. Есть хватка и упрямство. На него можно будет положиться лет через десять. Я его буду наставлять на свое дело. Пусть пробует один, пока я жив. Отдам ему Потаповский участок до самой Хантайки. Неуживчивым он растет. Вижу, ни я, ни ты с ним не уживемся. Он не потерпит над собой тени ничьего крыла. Но это не скоро. Потому, Петр, смирись и делай все, в чем наша общая нужда. Я не хочу, чтоб о наших распрях знали приказчики и тундра. Затаись и никому не открывай душу, даже под хмельком.

Теперь Петр понял, Киприян знает о его судачестве на пароходе. Сжался, вдавился в стул, ожидая главного попрека брата. А Киприян, заметив смятение Петра, сказал:

– Ты хочешь не только добро поделить, но и мою Екатерину. От меня хочешь отойти, а от Екатерины – никак! Я ведь просил много лет назад – забудь ее! Думал, женишься, успокоишься! Ты и жену-красавицу привез. А на мою по-прежнему смотришь грешным оком. К Авдотье так не льнешь, как к моей. Сраму не имеешь, что ли? Хуже того, лясы точишь по хмельному делу, что люба она тебе до сих пор. Уймись, еще раз прошу! Не то походит моя нагайка по твоей спине. В детстве я тебя пальцем не трогал. А сейчас сам вынуждаешь. Пойми, мудрая жена устроит дом свой, а глупая разрушит своими руками. Екатерина – из мудрых! Очисти от нее душу, а освободившееся место пусть займет твоя Авдотья. Ты думаешь, она не видит проказ? Видит! Еще как видит! Но молчит, потому что люб ты ей. Когда в отлучке, места себе не находит. Ждет у окна, на берег ходит. Авось услышит гудок парохода! А зимой! Богу молится, просит о хорошей погоде да верную дорогу указать тебе в тундре. Свечи в церкви ставит за здоровье.

Петр нервно застучал пальцами по столу. В глазах запрыгали злые огоньки.