Читаем Брат за брата полностью

Два свидания в месяц с каждым. Они все были такими разными. Навестив впервые Винсента, она сразу поняла, что он раскаялся и никогда больше не пойдет на преступление. Мама, это в последний раз. Именно так он и сказал, дословно. В последний раз. А Феликс – в нем она пока не была уверена. Но надеялась. Феликс молчал на допросах и потом даже с ней ни словом не обмолвился о преступлении, за которое его посадили. И Лео… с ним, как и с Винсентом, ей хватило одного-единственного свидания. Она поняла: старший сын уже не остановится. Он попал в уголовный мир и не хочет покидать его. Он не изменится.

Бритт-Мари повернулась в кровати; теперь вспотели еще виски и лоб; прислушалась к светящимся часам – беззучным, но почему-то тикавшим удивительно громко.

Паника.

Паника не отпускала.

Ширилась, выталкивала из постели.

Ей бы радоваться. И даже быть счастливой! Благодарной, что все они на свободе. Когда они собирались в последний раз все вместе? Ей бы думать, что завтра они придут к ней на обед, ей бы приготовиться выдохнуть понимаете ли вы, дорогие мои мальчики, что это – начало воссоединения нашей семьи? Но она знает, глубоко внутри, что это не так. Наоборот – это, может быть, начало конца.

И снова она дала знать о себе. Паника.

Бритт-Мари поняла наконец, чем она объясняется.

Проклятая связь!

В ней все дело. Искореженная, жалкая, больная связь внутри семьи, которую создал Иван! И утром он стоял там, у ворот, напротив нее, напоминая об этой связи. Она годами выстраивала свой мир, держала дистанцию – а он все равно вторгается в ее пространство, как и прежде.

Проклятые связи, семейная банда, извращенно сплоченная – против всех!

И эта банда может теперь отменить решение ее младшего сына.

Винсент и Феликс – устоят ли они против Лео?

Хватит ли им силы воли?

Из этих мыслей и росла паника.

Вдруг Лео снова укрепит эти связи, снова потянет братьев к себе, потянет их вниз? Станет использовать братьев, как использовал их Иван? Вдруг станет действовать, как тот человек, которого ей пришлось оставить, чтобы выжить? Она не хотела, не хотела, не хотела, чтобы ей пришлось покинуть родного сына.

Машина. Слышна так же отчетливо, как остальные.

Но не на шоссе.

Звук ее мотора пришел через кухонное окно, выходившее на другую сторону: соседский дом и узкая, в форме полумесяца, улица, проходящая по их району. Машина подъехала, затормозила, остановилась. Возле ее дома. Потом шаги, их она узнала, решительные и в то же время мягкие – видно, он все еще ходит именно так.

Открылась входная дверь.

Бритт-Мари не услышала, как щелкнул замок, но пол в прихожей скрипнул, как обычно.

Теперь она знала, что это его шаги, что ей хочется посмотреть на старшего сына – увидеть, какой он, попытаться понять, где он был.

Она оправила на себе ночную рубашку и открыла дверь спальни.

Лео стоял в свете, лившемся из холодильника. Ни потолочная, ни еще какая-нибудь лампа не горела, и его бледная после тюрьмы кожа казалась почти белой.

– Мама? Ты не спишь?

Мертвец. Вот что она подумала. Именно так выглядел бы сын, если бы кровь перестала циркулировать в его тридцатиоднолетнем теле.

– Нет еще. Сейчас всего двенадцать.

Фермерский сыр. И копченая корейка. Обе десертные тарелки стоят на плите.

– Где у тебя хлеб?

Бритт-Мари вытащила из шкафчика плетеную корзинку с треугольными хлебцами.

– Где был? Куда-то ездил?

– Отмечать, хочешь сказать?

Она кивнула. Сын пожал плечами.

– Нет, мама. Я не ездил отмечать.

– А что ты тогда делал?

– Ничего особенного.

Сырный нож затупился, пластинки легли мятыми кучками, он растянул их к углам хлебца.

– В основном катался. Получал удовольствие от того, что могу делать это.

Лео отрезал толстый кусок корейки, положил на очередной хлебец.

– Так что, мама, не беспокойся.

Бритт-Мари смотрела на его белую кожу, выглядевшую теперь почти голубой. Ей хотелось бы испытать облегчение, но его слова такого облегчения не принесли. И она медлила перед ним, стоя в ночной рубашке, волосы заплетены в косу, чтобы не спутались ночью, пол холодит босые ноги.

Она казалась маленькой, но стояла уверенно, прочно.

– Что ты задумал, Лео?

Как напротив Ивана.

– Не втягивай своих братьев.

И потянулась к нему, погладила тыльной стороной ладони его небритую щеку.

Лео прислушивался. Шаги босых ног донеслись уже из темной прихожей.

Материнское прикосновение, всегда такое мягкое.

Но теперь, ладонь на щеке – почти неприятно.

Два бутерброда, два стакана апельсинового сока. Потом – гостевая комната. Разложенный диван-кровать, свежие простыни. На один из кухонных стульев она поставила лампу для чтения, положила с ней рядом новую зубную щетку, чистые трусы, чистые носки.

Его дом в первую неделю после освобождения. Скоро ему предложат место во временном жилище под названием «Клен» – комнату в десять квадратных метров, коридорная система, в соседях – такие же, как он, вышедшие из тюрем и реабилитационных клиник.

Он не станет там жить.