Читаем Брат за брата полностью

– Скоро закончу. Видал, Винсент? Матовое эти идиоты хотят, не блестящее. Придурки. Матовое, на кухонном потолке.

Высота потолка – три с половиной метра. Он старался изо всех сил, работа спорилась, черенок валика был словно продолжением грубых пальцев маляра.

– И еще, Винсент. Кто это был? С кем ты разговаривал?

Зачем.

Он знал, зачем.

Стать ближе. Ближе к смутным воспоминаниям.

Ему семь лет; папа протиснулся в прихожую – бешеный, трезвый, со сжатыми кулаками, которые принялись методично молотить мать.

Вот зачем он его нанял.

Он надеялся.

Но несмотря на пару месяцев среди банок с краской и плиткорезов он не слишком-то приблизился к пониманию.

– Винсент!

– Что?

– Кто это был?

Недавно нанятый маляр смотрел на него. Квартира была маленькая, между ванной и кухней – не больше двух метров, звук легко переносился через пустое пространство. Маляр, наверное, слышал весь разговор и понял, кто звонил.

– Ты про кого?

– Про того, с кем ты разговаривал.

– Ни с кем.

Он сказал про Лео – никто.

– Ни с кем, Винсент? А разговаривал-то с кем? Или ты торчал в сортире и трепался с кафелем?

– Ты знаешь, кто это был.

Никто.

– Лео. Это был Лео. Мой старший брат. Твой старший сын.

Никто.

Винсенту было стыдно, как тогда, когда он заглянул на кухню и встретил взгляд отца, взгляд их отца. Валик в грубой руке опустился, капли упали на жесткую бумагу, защищавшую пол от краски.

– Я ездил туда, Винсент. Сегодня утром.

Капли краски на бумаге. Он ненавидел такие брызги – они быстро застывали, чтобы потом, когда на них наступишь, лопнуть, как яйцо всмятку, и оставить липкие точки на полу соседних помещений.

– Когда открылись ворота. Когда он вышел.

Теперь он и видел, и не видел эти капли, трудно тревожиться из-за краски на подошвах, когда мир вот-вот рухнет.

– Ты был… там?

– Да.

– И ничего мне не сказал?

Отец поместил валик в поддон, прислонил длинный рифленый черенок к стене и удобно устроился на банке с краской.

– Да. Так было лучше всего.

– Так… лучше всего?

– Потому что мне показалось – тебе не слишком-то хотелось говорить с ним.

Иван откинулся на невидимую спинку, вытащил из нагрудного кармана пачку табака и еще одну, поменьше, красную, с бумагой для самокруток «Рисла», насыпал светло-коричневый табак на тонкий листочек.

– Или я ошибаюсь? Каждый раз, когда я пытался поговорить с тобой о твоем брате, о Лео, ты… или полировал, или шпаклевал, или делал что угодно другое, лишь бы не отвечать.

Иван поднялся, широко распахнул окно, взял с подоконника широкого эркера зажигалку, затянулся.

– Вы мои сыновья, вы держитесь вместе, я, черт возьми, научил вас этому. И самое важное для вас теперь – научиться держаться вместе, не грабя банки.

– Значит, ты был там? У стены?

– Да.

– Ты стоял там, с мамой и Феликсом?

– Да.

Винсент беспокойно задвигался, нога опасно приблизилась к каплям краски.

– Вы разговаривали, ты рассказал, что… работаешь со мной?

– Нет. Я не хотел вмешиваться. Вы теперь взрослые.

Еще затяжки; Иван сплюнул табачные крошки в весенний воздух.

– Итак. Этот телефонный разговор. Почему ты не приехал?

– У меня не было времени.

– Было у тебя время, Винсент.

Отец смотрел на него, сквозь него, набычившись, выдвинув челюсть, взгляд колючий, как шило – так, по рассказам Лео и Феликса, он смотрел на них иногда. Сам Винсент был слишком мал, чтобы помнить это.

– Не отталкивай его, Винсент. Ты нужен ему. Понимаешь? Лео может измениться. Как я. Как ты. Вы все еще братья, несмотря ни на что.

– Я его не отталкиваю.

Винсент сделал шаг, приблизился к отцу. Оба одинаково высокие, обоих венчают одинаковые копны волнистых волос.

– Я просто не мог приехать туда. Не мог опять уткнуться в эту проклятую стену. Я не хочу больше видеть тюрьму! Понимаешь, папа? Мне было семнадцать, когда мы начали. Семнадцать! И за решеткой тюрьмы Мариефредс я вдруг осознал. Что это я. Я, семнадцатилетний, перепрыгнул кассовую стойку с пистолетом-пулеметом через плечо. А теперь – все. Больше никаких тюрем.

Злость. Она пришла, но только с последними словами. Так что он дал ей улетучиться. Он научился этому. Злость надо стравливать малыми дозами, как пар. Если слить сразу слишком много, она не уйдет – напротив, возрастет, потребует больше места.

– Я увижусь с ним. Завтра. Мы обедаем вместе.

– Вы с Лео?

– Мы с Лео, Феликсом и… мамой.

– И с ней тоже?

Черт. Он не собирался рассказывать, что мать собирает сыновей у себя дома. Лишнее это. Может даже пойти во вред.

– Да, это она предложила… ну знаешь, у нее дома.