Читаем Брат мой Каин полностью

Взглянув на Стоуна, поднявшегося со скамьи подсудимых, когда вошедший в зал судья опустился в свое кресло и зрители перестали перешептываться, Оливер вновь обратил внимание на какое-то глумливое торжество, с которым тот держался, и почти неприкрытую жестокость в его взгляде. Весь его вид сейчас выражал подчеркнутое высокомерие.

– Вы готовы возобновить допрос свидетелей, мистер Рэтбоун? – спросил судья. В его голосе, как показалось Оливеру, прозвучали едва заметные нотки сожаления, словно он уже решил, что обвинителю не удастся выиграть процесс. Изможденное, изрезанное множеством морщин, лицо этого худощавого человека невысокого роста, казавшееся раньше весьма сердитым, теперь выражало лишь безмерную усталость.

– Да, если суд не возражает, ваша честь, – ответил Рэтбоун. – Я приглашаю в зал Элберта Суэйна.

– Элберт Суэйн! – громко повторил пристав. – Позовите Элберта Суэйна!

Суэйн, крупный неуклюжий мужчина, говорящий столь нечленораздельно, что ему почти все приходилось повторять дважды, рассказал о том, как в день исчезновения Энгуса ему на глаза попался Кейлеб, весь в синяках, в сильно изорванной и перепачканной одежде. Да, как ему показалось, его одежду покрывали пятна крови. Да, его избитое лицо посинело и распухло, а на щеке он заметил порез. Видел ли он у него еще какие-нибудь раны? Этого он не может сказать, потому что не слишком внимательно приглядывался.

Не прихрамывал ли Кейлеб? Или, может быть, передвигался так, словно ему мешала боль в конечностях?

Этого он не помнит.

– Постарайтесь вспомнить! – требовал Оливер.

Да, Кейлеб тогда хромал, согласился свидетель.

На какую ногу?

Суэйн не имел понятия. Ему показалось, на левую. А возможно, и на правую.

Рэтбоун поблагодарил свидетеля.

Эбенезер Гуд поднялся на ноги, испытывая немалый соблазн стереть Элберта Суэйна в порошок, однако он все-таки решил воздержаться, зная, что жестокость редко приносит желаемые результаты. К тому же это противоречило его характеру.

Элберт же, к всеобщему удивлению, упорно не желал отказываться от показаний, которые только что дал. Он определенно видел Кейлеба, выглядевшего так, словно тот побывал в жестокой схватке. Свидетель считал, что никак не мог ошибиться, и поэтому продолжал твердо стоять на своем, не отступая ни на шаг, хотя и не делая каких-либо выводов. Он абсолютно не сомневался насчет того, когда это случилось. В тот день ему удалось заработать два шиллинга, и он выкупил у ростовщиков одеяло. Такое событие весьма трудно забыть.

Судья удостоил Суэйна благосклонным кивком, а старшина присяжных с горестным видом сморщил губы.

– Да, действительно, – уступил, наконец, Гуд. – Благодарю вас, мистер Суэйн. У меня больше нет вопросов.

Рэтбоун вызвал последнюю свидетельницу обвинения, Селину Херрис. Она явилась далеко не по собственной воле и теперь стояла на свидетельской трибуне, судорожно вцепившись в перила, выпрямив спину и высоко вскинув голову. Для похода в суд молодая женщина выбрала желтовато-серое платье из недорогой ткани, простого покроя, с высоким воротником и длинными рукавами, поверх которого накинула скрывавшую талию шаль. Бо́льшая часть ее красивых волос оставалась скрытой под капором. Однако она явно не собиралась прятать лица, выражение которого говорило о немалом мужестве и силе духа, что лишний раз подчеркивали слегка приподнятые скулы, дерзкие глаза, довольно большой нос и жесткие, хотя и изящные, очертания губ. Несмотря на испуг и явное нежелание выступать в суде, Херрис устремила на Оливера пристальный взгляд в ожидании того, что он собирался сказать.

Сидящая среди зрителей Женевьева медленно, словно через силу, обернулась и посмотрела в сторону Селины, увидев в ней что-то вроде слабого отражения себя самой. Эта женщина любила человека, ставшего убийцей Энгуса. Они находились как бы на противоположных полюсах жизни. Миссис Стоунфилд стала вдовой, но и мисс Херрис тоже ожидала утрата, и, может быть, еще более горькая.

Переводя взгляд с одной женщины на другую, Рэтбоун убедился, что их разделяет непреодолимая пропасть, но вместе с тем мужество и готовность защищаться, казалось, заставляли их лица гореть одним и тем же неистовым жаром.

Обвинитель также не мог удержаться от того, чтобы не взглянуть на Кейлеба. Может, появление Селины пробудило в нем пусть даже совсем слабый намек на сожаление, заставило его понять не только величину понесенной Женевьевой утраты, но и то, какой ценой придется заплатить за это ему самому? Сохранились ли у этого человека хотя бы остатки человеческих чувств, способность проявить сострадание?

Однако подсудимый, перегнувшийся через перила, так что цепи его кандалов свесились вниз, всем своим видом выражал лишь безмерное отчаяние, отсутствие всякой надежды, заставляющее признать поражение и окончательно отказаться от продолжения борьбы.

В этот момент сидящий в зале лорд Рэйвенсбрук сделал какое-то движение. Стоило Кейлебу заметить его, как к нему вернулась прежняя обжигающая душу ненависть, а вместе с ней и желание сражаться.

– Мистер Рэтбоун! – поторопил обвинителя судья.