Читаем Брат мой Авель полностью

Тиша помнил, как мир взорвался, как застыли глаза матери. В безумной суматохе, когда их хватали, тащили, везли, заталкивали в подвал, она смотрела в одну, не видимую никому кроме неё точку, которая скорее всего находилась внутри неё. Она бездействовала, и могла лишь прижимать к себе вопящего младенца – маленькую сестрёнку Тиши. Тиша намертво запомнил и мучительную жажду первых двух дней, и вкус протухшей, пахнущей цементом воды, в которую чьи-то предусмотрительные руки добавляли чёрные кристаллики. Тогда вода приобретала розоватый оттенок и ещё какой-то не слишком приятный металлический привкус. Помнил он мучительную хворь сестрёнки и страх в глазах их тюремщиков – свирепых, как дикие коты, и суетливых, как их жертвы – домовые мыши. Они лопотали о каких-то потерянных деньгах. А потом он понял, что жизнь его сестрёнки стоит невероятно дорого и они боятся потерять эти деньги. Так в их подвале оказался человек со смуглым лицом и очень чистыми руками, усталый и равнодушный ко всему – врач. Он объяснил Тише на ломаном русском языке важность мытья рук, а также его обязанность заботиться о больной матери и маленькой сестре.

– Ты уже большой, – сказал врач. – И ты мужчина. Мужчины нашего народа берут в руки оружие с восьми лет! Таким образом, тебе осталось всего два года, чтобы повзрослеть. Торопись!

– Но я принадлежу к другому народу! – возразил Тиша.

Ещё Тиша сказал врачу, что ему только шесть и росту в нём всего метр двадцать сантиметров, а весу 25 килограммов.

– Двадцать пять килограмм – это слишком легко. Сто двадцать сантиметров – это слишком коротко, – сказал врач. – Зато ты умный. И меру веса, и меру длинны уже знаешь.

Врач дал Тише таблетки для мамы и для сестры. От таблеток мама всё время спала, а у сестры прекратился понос. А ещё после ухода врача им стали давать нормальные воду и еду.

А потом Тиша узнал меру страха. Страх настиг его, как настигает беспечных пляжников волна цунами. Страх – это вой сирены, рёв моторов и грохот. Страх – это столбы пепла и пыли. Страх – это свист осколков и падающие с неба камни. Страх – это мечущиеся в ужасе люди, крики которых громче и пронзительнее воя сирен и свиста осколков. Страх – это сладковатый вкус крови во рту и расширенные зрачки матери, в которых отражаются сполохи огня и растерянное лицо Тиши.

Они пережили два или три обстрела, после каждого из которых всё глубже забивались под землю. Они ползали на карачках, обдирая колени, разгребая окровавленными пальцами щебень. Мать выбивалась из сил, ложилась на живот и плакала, уткнувшись лицом в пыль, а Тиша тащил за собой очень тяжёлую сестрёнку. В них проснулись звериные инстинкты, животное желание безопасного убежища, которое привело их глубоко под землю, в нору.

С Метином Хузурсузлуком им довелось познакомиться на второй день после того, как Тишу рисовал на пляже неизвестный, очень смуглый и босой художник, до болезни сестрёнки, до бомбёжек и обстрелов. Всё случилось в какой-то полутёмной комнате, окна в которой располагались под самым потолком.

* * *

Ах, эти разговоры по-русски или на любом другом, внятном человеку языке. Тихону Сидорову всё это было не надо. Зачем говорить, если каждый твой жест ловят, каждое желание предугадывают, и стоит только тебе заплакать, как сбегается куча народу, толкутся и кудахчут, и становится нечем дышать. По этим причинам мальчик Тиша Сидоров никогда не плакал и никогда ни с кем не разговаривал. Озабоченная мать таскала его по врачам. Толковали про дислексию и аутизм. Тишу считали больным, но ему это было только на руку. Потому что больного полагается жалеть. Больному списываются любые грешки. К тому же все взрослые, особенно отец, испытывали чувство вины, которое нравилось Тише даже больше, чем перезрелые бананы и малиновый маршмеллоу для барбекю. Чувство вины связано непосредственно с Тишиной немотой. Чувство вины – это рычаг, при помощи которого Тиша может управлять взрослыми. Редкие слёзы в эту же копилку. А артистический талант – как подспорье.

Когда их хватали, тащили и везли, Тиша не очень-то боялся, потому что мать всё время была рядом, а её состояния он первое время не замечал. На всякий случай Тиша плакал, не стыдясь, не скрывая слёз от окружающих, очень свирепых на вид взрослых, но не потому, что так уж хотелось плакать, а потому что в данной ситуации слёзы были его единственным оружием. Плача, он показывал всем, что оно у него есть. Плакал он потихоньку, ведь всё его существо обратилось в слух. Он слушал в оба уха и смотрел в оба глаза на вооружённых до зубов, огромных и ловких мужчин.

– Послушай, Метин, лучше держать обеих девчонок отдельно от матери. Так она будет меньше беситься.

– Обеих девочек, Шимон? Ты сказал обеих? Задери подол той, что постарше, и ты убедишься, что это мальчик.

– Задирать подол девочкам нехорошо, Метин. Это насилие.

– У вас в Европе трахают даже собак – и это не считается насилием. А в США и того хлеще. Слышал о Джеффри Эпштейне, Шимон?