Читаем Брачные узы полностью

Проходя по мосту, он бросил взгляд вниз, на темную воду, и вспомнил, как кто-то говорил ему: купание в холодной воде перед сном — вернейшее средство от этой напасти. Так он и сделает! И тут же подумал, что ночью вода пугает больше, чем днем, именно в это время, ночью то есть, она словно бы манит, будит в человеке желание броситься в нее… Соображение это тотчас показалось ему неумным, и он приписал его усталости, которую теперь уже явственно ощущал. И сразу же мысли его странным образом перескочили на Лоти. Сейчас ему не давала покоя одна внешняя деталь: он не мог точно вспомнить, была ли она сегодня обута в обычные свои туфли или в плетеные летние сандалии, которые купила несколько недель назад. Такие плетеные сандалии неудобны, думал Гордвайль. Стоит только попасть под проливной дождь, и они в один миг промокнут насквозь… А ночью это совсем неприятно… Поинтересуйся она его мнением, он никогда бы не посоветовал ей покупать такие дырявые сандалии. И все же, что ни говори, главное — это нервы…

Склонив голову и устремив взор долу, Гордвайль плелся по Пратерштрассе, почти задевая за стены домов, и не заметил идущей навстречу девицы, пока та не преградила ему путь. Гордвайль испуганно поднял глаза и вгляделся в порочное, кричаще накрашенное лицо под красной шляпкой. Всегдашний его ужас перед женщинами такого рода вихрем поднялся в нем, и он инстинктивно отпрянул, уступая ей дорогу. Однако девица, по всей видимости, неправильно истолковала его движение, решив, что просто не приглянулась ему. «Красавчик, ты будешь в восторге», — стала убеждать она его с болезненно просительной интонацией. Ей известны все способы любви, а если он останется недоволен, она не возьмет с него ни гроша. Гостиница совсем близко, в трех шагах отсюда. Она поднесла руку к его лицу и погладила по щеке. Гордвайль почувствовал, что задыхается от омерзительного запаха дешевой косметики. Он стряхнул ее руку и сказал, что сейчас, к сожалению, не сможет. Очень устал, а завтра ему вставать спозаранок, да к тому же и денег у него не хватит. Он сказал это с величайшей простотой и очень серьезно и заключил: сейчас, во всяком случае, это никак для него невозможно. Может быть, как-нибудь в другой раз. Если же она нуждается в деньгах, то вот, пожалуйста, у него есть два шиллинга, он охотно одолжит ей. Девица обиделась и отказалась. Она не просит подаяния, она работает за деньги! Так-то, господин доктор! Пусть держит при себе свои два шиллинга, она в них не нуждается. Еще и своих два может добавить, так что у него будет четыре для ровного счета. А вот сигаретой мог бы угостить ее, если у него есть. Гордвайль вынул сигарету и дал ей прикурить. Затем почему-то протянул ей руку, сказал «до свидания» и удалился быстрыми шагами, унося в душе неприятный осадок. Чувство отвращения неудержимо поднималось в нем, и он страшно разозлился на самого себя из-за этого. Все они лишь несчастные создания, уговаривал он себя, и омерзение его просто неуместно! Но уговоры не помогли. Впервые в жизни он обменялся парой слов с женщиной такого рода. Прежде, когда проститутка пыталась остановить его, он только бормотал что-то невнятное и ускорял шаги. Или вообще обходил их далеко стороной, завидев издалека. Со времен его юности в нем сохранился неясный, безотчетный страх перед ними. Разумеется, ни одна из них не возбуждала в нем и тени желания. В его газах они как бы и не принадлежали к женскому полу. Хотя он и не раз принимал решение пойти на контакт с кем-нибудь из них, ибо его отношение к этим женщинам почему-то казалось ему не мужским, по-мальчишески болезненным, к тому же он верил, что, будучи писателем, должен познать все закоулки жизни, так или иначе, всякий раз, когда ему представлялась возможность воплотить в жизнь свое решение, он находил предлог уклониться.

Войдя в комнату, Гордвайль затеплил керосиновую лампу с закопченным в самом узком месте стеклом. В ночном безмолвии комната казалась непривычно пустой. Покрутившись несколько минут, Гордвайль стал стелить себе на диване. Ему и в голову не приходило лечь на кровати, хотя там, наверное, было чище. В каком-то смысле он был человеком привычки и поскольку уже приучил себя спать на диване, то и не думал перейти спать на кровать. Да и не стоило суетиться ради нескольких дней. И диван привык уже к его телу, выгнувшись по его очертаниям и словно превратившись в слепок с него, и, когда сонливость или усталость одолевали Гордвайля вдали от дома, именно этот диван представал перед его внутренним взором как предел желаний. Однако в летнее время он затаивал в сердце некую злобу на него, как если бы тот шел на преднамеренное предательство, заключая союз с клопами, заклятыми врагами и ненавистниками Гордвайля.