— Катенька, профессор Коробов очень занятой человек, я с трудом добился консультации…

— Ты же знаешь, какая ужасная еда в больнице! — выкрикнула Катя. — Как же ты можешь…

Она не хотела слушать моих доводов. Расплакалась, убежала, не допив чаю, из кухни, бросилась на тахту. Я поспешил за ней, присел на краешек тахты, погладил Катю по голове:

— Успокойся, милая. Яблоки у Сережи на завтра есть. А в пятницу я отвезу…

— Конечно! — проговорила она сквозь слезы. — Сережа не твой сын, и тебе безразлично…

— Ты не права, Катя. Я люблю Сережу как…

— Никого не любишь! Ни моего сына, ни меня! Кто я тебе? Так, очередная любовница…

— Ты не права, — повторил я, поднявшись. — Хорошо, — сказал я, — откажусь от консультации, поеду в больницу. Не плачь только.

Коробов, конечно, удивился, когда я ему позвонил и, сославшись на неожиданные обстоятельства, попросил перенести консультацию. «Ну, посмотрим, — сказал он. — Позвоните недели через три».

Я привез Сереже сок, творог, яблоки — всё, что надо человеку в больнице для поддержания жизни. Сережа, с обмотанной головой, заговорил. Почти неделю молчал, Катя и я беспокоились: вдруг речь не восстановится? А тут, глядя на меня из бинтов, Сережа спросил очень тихо:

— А почему Папа Римский не едет в Россию?

— Вот что тебя беспокоит, — говорю. — Видишь ли…

Я объяснил ему этот прискорбный факт с точки зрения мирянина. Вполне возможно, она, точка зрения, не совсем совпадала с действительным положением дел. Но Сережу она удовлетворила. Он съел яблоко, очищенное мною от кожуры, и, немного невпопад, заметил, что «Лексус» — самый лучший из джипов. Наверное, так оно и было.

Выйдя из больницы, я увидел, что к ее облезлой стене приставлены леса, или, если угодно, подмостье, и на него по лестнице взбирается человек восточного типа, в шляпе с опущенными полями, с большим ведром. И тотчас предстал перед мысленным взглядом некто другой, малый в кепке, из-под которой сзади торчала коса, перевязанная черной ленточкой, — он, с доской в руке, лез по лестнице, приставленной к недостроенной кирпичной стене. Очень ясно я представил себе этого неизвестного, даже кольцо увидел на пальце той руки, что держала доску.

Приехав домой, я сразу набрал номер мобильника Адиля и рассказал о своем озарении.

Адиль удивился:

— Но это несерьезно, Хомячок. Тебе приснился парень с косой…

— Не приснился. Адиль, это трудно объяснить, но я его увидел. И косу увидел, и кольцо на пальце. Убийца строит дом.

— Где же он? Где строит дом?

— Не знаю. Наверно, где-то в Подмосковье.

— Ты представляешь, сколько людей теперь строят дома в Подмосковье? Спасибо, Хомячок, но твое видение-шмидение к делу не подошьешь.

— Еще одна деталь, — сказал я. — Журавли. Каким-то образом они связаны с этим делом. Ну да, журавлей тоже к делу не подошьешь… Ладно, Адиль, извини, что голову морочу. Но мне нужно было высказаться. Счастливо.

6

Сережа пошел на поправку. Гематома рассасывалась, полностью восстановилась речь. Как и до больницы, он засыпал меня вопросами, когда я приезжал с творогом, соком и яблоками. Кто такие шахиды? Почему американский робот ищет на Марсе воду? И так далее. Ему хотелось поскорее вернуться домой, к компьютерным стрелялкам. Думаю, этот мощный порыв способствовал процессу выздоровления.

Но и Махипати не давал мне расслабиться. Под его тяжеловатым пером страдали за веру подвижники, сражались герои народных преданий, а боги невозмутимо взирали с высоты на земную круговерть. Боги индийского пантеона ничуть не похожи на богов Эллады, которые постоянно вмешивались в людские дела и не скрывали своих пристрастий — одним покровительствовали, других терпеть не могли и преследовали. Очень не просто было мне с индуистскими божествами. Я не совсем понимал какие-то когнитивные элементы индуизма. Сложная система. Для каждой касты свой закон жизни — дхарма. Если соблюдаешь свою дхарму, получишь хорошую карму: после смерти твоя душа перейдет в тело человека высшей касты. Перевоплощения вечны. Но, если они очень уж вас утомили, то есть и покой — нирвана. Высшее блаженство… полное избавление от земной суеты, от страданий…

Но я отклонился от своего сюжета, извините.

Начало мая, в соответствии с классическим стихом, прогремело грозами. В первый же тихий солнечный день Адиль поехал на своем старом ЗИЛе в какой-то подмосковный поселок. Вечером он позвонил мне.

— Хомячок! Подумай, какое совпадение… — Его голос задыхался от волнения. — Ты Игнатьева Богдана помнишь? Знаменитый был борец, в полутяжелом…

— Помню Игнатьева. Дальше?

— Мы с Богданом дружили, хотя я ни разу не смог прижать его к ковру. Он после инсульта на даче сидит безвылазно. Ну, я поехал навестить Богдана. И сбился с дороги, повернул не туда, там проселочная дорога, которой нет на карте. Слева лес, справа заборы какие-то…

— Адиль, а нельзя ли…

— Нельзя! — крикнул он так, что я трубку отодвинул от уха. — Не перебивай! Да, заборы тянулись, и вдруг вижу указатель, на нем название места: «Журавушка». Ты понимаешь?!

— Пока нет, — говорю, а сам насторожился.