Читаем Божий дар полностью

Они попрощались, Арина обещала звонить, когда будет время, и убежала. А Люда побрела домой. Войдя в квартиру, она, не разуваясь, чего прежде никогда себе не позволяла, прошла прямиком к кровати, упала поверх покрывала и зарыдала в голос. Она вдруг поняла, что ничего этого — ни мужа Витальки, который носит ее на руках, ни собственной хорошей жизни — у нее нет. Все, что у нее есть в жизни хорошего, принадлежит Джонсонам: и полосатое платье из магазина для будущих мам, и апельсиновый сок в холодильнике, и балкон с геранью и плетеными креслами, и ребенок, которого она носит, — тоже. Очень скоро Джонсоны заберут у нее все. И герань, и холодильник с соком. И малыша, которого она про себя называла вовсе не Виталькой, а Лысиком.

— Дура! — обругала себя Люда. — Зачем тебе этот их американский Лысик? У тебя Лидка, и мама, и Джонсоны тебе дадут денег.

Но почему-то все равно было грустно. Ребенок у нее внутри рос, он уже начал толкаться, Люда представляла, какой он маленький и какие у него тонкие пальчики… Она почти не помнила маленькую Лидку, а этого ребенка у нее вообще сразу отберут. Ну что за жизнь!

Прорыдав два часа и оплакав всех и вся — и Лидку, и Лысика, и маму, и себя, — Люда все же вытерла слезы рукавом, умылась и решила впредь держать себя в руках и относиться к Лысику не как к Лысику, а как к работе. Ты им — ребенка, они тебе — деньги. Вот и все. И никаких сантиментов. Мечтать могут себе позволить богатые и благополучные. И нюни распускать тоже. А Люда — не может. У нее мама, которая мечтает, что дочка выбьется в люди, и дочка, которая Люду знает только по фотографиям. Не нужен ей никакой американский Лысик. Ей надо, напротив, успокоиться, не волноваться и смотреть веселый сериал. Потому что, если она станет волноваться и расстраиваться, доктор говорит, что беременность может пойти с осложнениями. И работа будет сделана плохо. И Люда не получит своих денег.

Она выпила валерьянки, которую ей на всякий случай выдали в клинике, и включила телевизор.

* * *

В дверь снова позвонили.

— Сань! — заорала я. — Ты не слышишь? В дверь звонят! Открой, я не могу!

— Мам, я тоже не могу, — придушенно отозвалась Сашка. — Ты меня в комнате забаррикадировала, пока не уберешь коробки, мне не выйти…

Мамочки мои! А ведь и правда! Перед дверью в комнату высились баррикады из коробок с нашим скарбом. Из верхней торчала ручка от пылесоса.

— Санька, я сейчас дверь отопру и тебя освобожу. Это, наверное, Натка приехала!

Как Индиана Джонс по джунглям, я стала пробираться к входной двери через прихожую, заваленную книжными связками, мешками с одеждой, коробками с хламом и разрозненными предметами обихода, которые никуда не уместились. Отпихнув ногой последнюю коробку, преграждавшую мне путь (за что немедленно получила по голове свалившимся сверху зонтом), я добралась до двери.

За порогом Натка метала громы и молнии. На руках у нее истошно вопил Сенька.

— Замолкни, дитя! А то отдам тебя цыганам. И твою жвачку заодно! — пригрозила сестра.

Вряд ли ее пятилетний сын, который мне, соответственно, приходится племянником, знает что-нибудь о цыганах и о тех печальных перспективах, которые открываются перед отданными им детьми. Но жвачки он лишиться явно не хотел, потому, жалобно хрюкнув, надулся, но умолк.

— Вот так. Молодца! — кивнула Натка, поставила Сеньку на пол и сунула ему в руку чупа-чупс.

Ребенок моментально перестал дуться и занялся конфетой.

— Ну что? — сурово вопрошала Натка у сына. — Твоя жизнь прекрасна? Все в порядке теперь?

— Нет, — сообщил Сенька. — Я писать хочу.

— Ну так пойди и пописай, — предложила Натка. — Туалет в известном тебе месте. Йес?

Сенька кивнул и стал протискиваться между коробками, унося за одной щекой чупа-чупс, а за другой — жвачку.

Натка огляделась.

— Содом и Гоморра, — резюмировала она.

Возразить мне было нечего. Я сунула в руки сестре очередную пустую коробку:

— Давай, потрудись на благо общества, в данном случае — на меня. Складывай сюда всю мелочевку из ванной. Вот тебе фломастер, напиши на коробке: «Ванная». А то я потом в жизни не найду, где у меня зубная щетка. И скотчем заклей. Он, кажется, на кухне валяется. Кофе будем пить потом, на новой квартире. Сейчас некогда. Тем более что чайник я уже упаковала. И кофе, кажется, тоже.

Из комнаты заскреблась Сашка.

— Освободите меня кто-нибудь, в конце концов, — жалобно взывала она. — Теть Наташ! Мам!

— Натка, план меняется! — спохватилась я. — Прежде чем собирать щетки и кремы в ванной, освободи Сашку!

Но тут выяснилось, что ни собирать зубные щетки, ни помогать мне освобождать Саньку Натка не может. Она сию секунду должна бежать, потому что Лешкина жена оказалась вовсе не беременна, она это придумала, чтобы расстроить роман мужа с Наткой, и сейчас они с Лешкой должны ехать в яхт-клуб.

Какое отношение яхт-клуб имеет к тому, что жена бойфренда моей сестры не беременна, выяснить мне так и не удалось.

— Леночка, клянусь, я на два часа максимум, а потом тебе быстро помогу. Присмотришь за Сенькой, да?