Читаем Божество полностью

Учительница была отвратительна. Она говорила придурковатым сюсюкающим голосом и мешала мне читать. Она заставляла меня читать «по слогам». Я не видел смысла в этом ударении каждой гласной в слове: глупейшее занятие. Она заставила каждого ученика завести «читательский дневник», где надо было отмечать количество прочитанных за день страниц и названия книг, коим принадлежали эти страницы. Я долго не хотел этого делать: кому какое дело, что я читаю? Я делаю домашние задания, а остальное — моя личная жизнь. Но она талдычила мне об этом дневнике по нескольку раз в день. Когда же я завёл-таки его, я был опять обвинён во лжи: учительница заявила, что семилетний ребёнок не может читать Теккерея, да ещё и по сто-сто пятьдесят страниц в день. Если бы я тогда был больше и умнее, я бы удивился, что ей вообще что-то говорит эта фамилия, но тогда я удивился другому — что такое, чёрт возьми, эти жалкие сто страниц? Она потребовала от меня, чтобы я рассказал, о чём пишет Теккерей. «О том, что абсолютно хороших людей не бывает», — сказал я. «Расскажи, пожалуйста, подробней», — сказала она. «Каждый человек, — сказал я, — сделает гадость, если это будет необходимо. Только кто-то это делает часто и так, что смотреть на него противно, а кто-то — так, что этой гадостью залюбуешься, и редко». «Абсолютно любой человек?» — спросила она, внезапно помрачнев и перестав сюсюкать. «Конечно», — подтвердил я. «И ты?» «И я тоже», — сказал я ей. «Кто тебе дал эту книжку?» — спросила она. «Как «кто дал»? Я её сам взял — на полке, в своей комнате». «У тебя есть своя комната?» «Да. А что?» «Нет. Ничего». «И ты думаешь, что абсолютно хороших людей не бывает?» «Конечно», — сказал я, не понимая, зачем ей нужны мои мысли и мнения. «А Ленин?» — вдруг спросила она. «Вдруг» — потому что я не понял, причём тут Ленин. Я промолчал. Она подняла глаза к висевшему над доской портрету и сказала: «Ведь дедушка Ленин никогда не делал ничего плохого». «Владимир Ильич Ленин мне не дедушка, — огрызнулся я, — Мои дедушки — Георгий Илларионович Свирско и Владимир Васильевич Озимый. А Ленин делал гадости, как и все, причём, в отличие от меня, например, делал их без всякой действительной надобности». «Ты можешь привести пример?» — спросила учительница. «Да, — сказал я, и передо мной живо встала процедура пожирания медузы в детском саду, — Он заставлял детей есть, когда они этого не хотели». «Каких детей?» — учительница расширила глаза. «Общество чистых тарелок», — ответил я ей. Она вдруг совсем не противно улыбнулась и сказала: «Мне сегодня надо будет поговорить с твоими родителями». «Вы пойдёте ко мне домой?» — удивился я. «Нет, — сказала она, — Я поговорю с ними, когда они придут забирать тебя из школы?» «Они не придут, — сказал я, — Я хожу домой сам, один». Она очень киношно покачала головой и сказала: «Тогда дай мне твой дневник». Я дал. Она взяла красную пасту и написала: «Ув. родители! Мне кажется, что вы недостаточно времени уделяете воспитанию вашего сына. Зайдите, пожалуйста, завтра в школу для беседы с учителем».

Когда я показал дневник папе, он удивился и спросил, что случилось. Я рассказал. Тогда папа взял перо, тушечницу и написал в моём дневнике: «Когда кажется — крестятся». Пижон. После этого учительница стала ставить мне двойки.