Читаем Боттичелли полностью

Тоска – тягучая, неослабевающая – окончательно зажала в тиски разум Сандро. Критика «Венчания» породила предчувствие, что для него начался нисходящий путь и предстоит изгнание с Олимпа флорентийской живописи. Тоска день за днем убивала желание творить. Превратиться, подобно Уччелло, в посмешище, предмет шуток и отчасти жалости коллег? Нет, не к такой судьбе он стремился. Кого или что винить в этом? Господа, лишившего его искры таланта за идолопоклонство и чрезмерную гордыню? Бывших друзей, увлекших его на путь соблазнов и греха? Ведь было же первое предупреждение свыше, когда для него наглухо закрылся смысл Дантова «Рая»! Он презрел его – и вот расплата. Остается отложить кисть, все кончено. Вместе с Лоренцо уходят сладкие мечтания о золотом веке, и жизнь мрачнеет, как и краски на его картинах!

Хаос мыслей и чувств овладел не только Сандро. На Лоренцо, который не раз спасал Флоренцию от всевозможных передряг, поставили крест. Чиновники Синьории, посещавшие по делам Великолепного в его загородных виллах, где он теперь пребывал большую часть года – с ранней весны до поздней осени, – привозили неутешительные вести: недуг окончательно свалил Лоренцо, он не может самостоятельно передвигаться, и слуги переносят его с места на место в кресле или на специально сделанных носилках. Во время бесед он неожиданно умолкал и надолго задумывался, но по всему видно, что размышляет он не о судьбах города. Он равнодушно отнесся даже к распространившимся слухам, что дела его банка из рук вон плохи и он поправляет их за счет флорентийской казны, тратя городские деньги на покупку домов и вилл. На вопрос о том, возможно ли улучшение его здоровья, Пико лишь пожимал плечами и говорил, что все в руках Господа. Во Флоренции знали, что подобный ответ означает, что надо готовиться к худшему. Оставалось уповать лишь на появление нового спасителя отечества.

Он явился в майский вечер 1490 года в образе монаха-доминиканца – босого, в потрепанной сутане и надвинутом на глаза островерхом капюшоне. Никем не встреченный, он бочком проскользнул в городские ворота и скрылся в монастыре Сан-Марко. Так состоялось второе пришествие фра Джироламо Савонаролы.

Посланцам Лоренцо не стоило большого труда разыскать монаха, который в свое время потешал косноязычием всю Флоренцию. За прошедшие несколько лет он благодаря своему упорству и истовой вере в свое призвание многого достиг в искусстве проповедничества. Слава его перешагнула границы итальянских республик, герцогств и княжеств, и его не так-то легко было уговорить возвратиться во Флоренцию – он наотрез отказался вновь посетить город, увязший в разврате, содомии и прочих грехах. На первых порах не помогли даже обращения к руководителям доминиканского ордена: разве они в силах заставить своего собрата изменить данному им слову! Но тут Савонароле явилось видение: глас свыше приказал ему идти во Флоренцию и «вызволить город из когтей Сатаны». И он пошел – именно пошел, как ему было велено, отказавшись от предлагавшихся ему повозки и коня, чтобы выполнить волю Господню. Такова легенда, сложившаяся вскоре после его появления в городе, видимо, с его же собственных слов.

Призывая к себе неистового обличителя папства, Лоренцо, скорее всего, рассчитывал на непостоянство флорентийцев в их симпатиях и антипатиях: получив желаемое, они, как дети, скоро разочаруются, и толки о новоявленном святом утихнут сами собой. Да и что нового может сказать монах кроме того, что и так знает каждый житель города? Вскоре Великолепный убедился, что здесь он заблуждался. То, что он считал очередной причудой сограждан, оказалось сложившимся убеждением, а прежний робкий, запинающийся почти на каждом слове проповедник превратился в пылкого и уверенного в себе оратора. Безусловно, во Флоренции ведали о том, что творится в Ватикане. Но когда Савонарола поднимался на церковную кафедру и приступал к своим антипапским филиппикам, словно луч света выхватывал из темноты пороки, в которых погряз Рим, показывая всю их пагубность. Казалось, зычный голос Савонаролы не только достигал отдаленных уголков церкви, но и проникал в каждую душу, заставляя слушателей трепетать, биться в истерике, каяться, пробуждая в них желание немедленно покарать грешников.

Савонарола не призывал ни к милосердию, ни к насилию – он просто обличал, и каждый делал из его обличений выводы в соответствии со своим темпераментом. Очень скоро ни одна церковь не могла вместить желающих послушать его проповеди, и тогда новый мессия перенес свои встречи с паствой в сад монастыря Сан-Марко. Каждому его слову верили безоговорочно, лишь немногие скептики отваживались робко сомневаться в его откровениях, и уж только самые отчаянные головы рисковали утверждать, что, судя по уродливому лицу и косящим глазам доминиканца, он или безумец, или просто-напросто плут, норовящий использовать веру флорентийцев в своих интересах.