Выбравшись из скафандра и переполненной раздевалки, я ощущаю себя бабочкой, освободившейся из кокона. Не иду, а парю. Получив свою порцию капусты с фаршем, гордо именуемой ленивыми голубцами, приземляюсь на свободное место. На обед собралось полсотни женщин самой разной внешности и возрастов.

Некоторые оживленно перебрасываются фразами, другие угрюмо уставились в свои тарелки.

Справа от меня грузная дама лет сорока, слева — девушка со стрижкой под мальчика, карими глазами и маленьким носиком, похожая на воробушка.

Женщина справа увлеченно прихлебывает суп, вряд ли ее стоит отвлекать, девушка — птичка кажется ко всему безразличной, но я решаюсь завязать разговор.

— Давно здесь? — спрашиваю я как бы между прочим.

— Два месяца без всякого выражения отвечает она.

— Ну и как, тяжело? Девушка-воробышек наконец-то отрывает взгляд от тарелки.

— Тебе будет тяжело, — ее рот чуть заметно искривляется в усмешке. Я замолкаю. Знаю, что кажусь более хрупкой, чем на самом деле, но в нашем ресторанном холдинге слабаки долго не задерживаются. Девушка встает, забирает со стола пустую, грязную тарелку и неожиданно представляется:

— Карина.

— Милена, — едва успеваю ответить ей вслед.

* * *

Лежу, почти с головой укрывшись шерстяным одеялом, на застиранном до дыр постельном белье неопределенного цвета. Все мышцы болят — такое ощущение, что я целый день разгружала вагоны. Ненавижу борщевик.

На глазах слезы. Когда же я отсюда уеду? У Иры телефон неизменно вне зоны доступа. Позвонить Пете? Но мы же расстались. Начинаю мысленно представлять, что я бы ему рассказала. А Петя выспрашивал бы и выспрашивал мельчайшие подробности, а потом сказал бы, наверное, что скафандр мне идет, подчеркивает мою хрупкость, и обязательно бы меня рассмешил, и представил бы все как увлекательное приключение.

— Спишь? — неожиданно круг моих мыслей разрывает знакомый голос с безразличной и в то же время насмешливой интонацией. Карина садится у меня в ногах.

— Да нет, так, лежу, — грустно отвечаю я. В бараке тихо. Многие уже спят, кто-то приглушенно разговаривает, кто-то шуршит страницами.

— Как тебя сюда занесло? — все тем же тоном спрашивает девушка — воробей. Я рассказываю.

— А ты…? — задаю вопрос в свою очередь.

— А что я? — усмехается она, — у меня выбор был небольшой: или в тюрьме гнить или здесь вкалывать.

— Что ж ты такое натворила-то? — спрашиваю я, стараясь не выдать удивление.

— Да так… в общем…, — некоторое время Карина колеблется, стоит ли мне рассказывать, потом произносит спокойно, — мужа убила.

— Ничего себе! За что ты его так?

— Да понимаешь, накопилось, — она смотрит куда-то в сторону, сквозь ряды кроватей и стены ангара. — Сначала вроде бы нормально жили. Я — медсестра, он — электрик. Как все ссорились, мирились, троих детей родили. А потом он пить стал, гулять. Я терпела, терпела, все на себе тащила — и детей, и дом, и работу. А как-то приходит этот придурок пьяный в три часа ночи, и выясняется, что он все деньги потратил. На выпивку и на баб, куда ж еще. Я говорю: «А как же кредит за стиральную машинку? Завтра же последний день выплаты. А он говорит, что ему плевать, руки есть — вот и стирай, и без машинки обойдешься. Это и было последней каплей. Представляешь сколько стирки, когда трое мелких? А он говорит — руками, и дышит перегарищем. И меня понесло. Схватила нож, которым картошку чистила, и на эту скотину бросилась. Ни о чем не думала в тот момент, — Карина оглядывается, с соседних кроватей слышно умиротворенное сопение.

— Не знаю, как получилось, но порезала я ему плечевую артерию. Кровища фонтаном хлынула. А я стою и думаю: «Вот ведь гад — всю кухню зальет, а мне потом отмывать». Он испугался, визжит как свинья, я ему руку быстренько полотенцем затянула, чтоб кровь остановить. Медсестра же все-таки, умею.

Тут вижу, лицо его перекосило от злости, ну думаю, прибьет. Я пулей в коридор, а он орет: «Стой, гадина!». И вдруг, грохот и тишина. Крадусь тихонько на кухню, смотрю: муж лежит на спине в алой луже и не шевелится. Оказалось, подскользнулся на собственной крови, и, падая, ударился виском об угол табуретки.

Я как лунатик вышла на улицу в одной пижаме, хотела до мамки дойти, позвать ее. Иду, и вдруг вспоминаю, что у меня подмышкой дырка. Вот стыдобуха будет, если кто из прохожих увидит. Так глупо — человека убила, а сама о какой-то дырке беспокоюсь. Вернулась и вызвала милицию.

— Девчонки! Хватит уже шептаться. Спать охота, — раздается громкий шепот откуда-то слева.

— Ладно, — Карина вспархивает легко как птичка. — Спокойной ночи! — улыбается она, как ни в чем не бывало.

Зачем рассказывать все эти ужасы мне, совершенно незнакомому человеку, недоумеваю я. Может, то, что случилось, как росток борщевика разъедает душу девушки и рвется наружу. Я похожа на человека, который может все понять и не осудить?

Глава 5. Боевое задание