Читаем Бомба для империи полностью

Первым был его родственник Исаак Дембо, скрывшийся из России после событий первого марта прошлого года. В Цюрихе он проживал под фамилией Бринштейн и являлся одним из самых энергичных организаторов русского студенчества и российских эмигрантов в Швейцарии. Это по его собственным словам. Правда, Исаак Вульфович принимал весьма деятельное участие в Русской читальне, которая под его влиянием получила радикально революционное направление, однако это было сделано во исполнение поручения Густава. Равно как исполнением его поручения было и то, что он являлся руководителем созданного «Центром» «Социалистического клуба», пытавшегося установить более тесные связи с Россией. Работник Дембо был неплохой и «Центру» весьма полезный, но его вечно приходилось одергивать за слишком болтливый язык.

– Поедешь в Петербург, – сказал ему на той встрече Густав. – Пора начинать готовить новую акцию, – сделал он нажим на последнем слове.

– Но…

– Твое дело изъято из производства и приостановлено, – упредил возражение родственника Густав, поняв, что тот хочет сказать. – «Центр» сделал все от него зависящее, – и Густав остро посмотрел на Дембо, – весьма солидно потратился на это. Так что оправдывай доверие и не беспокойся. Если будешь хорошо маскироваться, то ничего с тобой не случится.

– Хорошо. Но… Миротворец[3] теперь будет очень осторожным, – заметил Исаак Вульфович. – Да и везучий он. Как и его батюшка. Ведь если бы тогда он вовремя выехал из Аничкова дворца в Петропавловскую крепость, все бы получилось.

– Александр Второй тоже был везуч, верно, – согласился с родственником Густав. – Но вспомни: чем закончилось его везение?

– А с кем там готовить акцию? – не без основания спросил Густава Дембо. – Всех разогнала охранка. А самых деятельных упекли на каторгу и в тюремные остроги.

– Найдешь. – Густав не хотел распространяться на эту тему, также беспокоившую его. – Материала для этого мероприятия там всегда с избытком. Кроме того, с тобой поедет Марта…

Марта Гинсбург была второй, с кем встретился в тот день Густав. Она тоже была посвященной, да и просто с ней было легче, – ненависть к царствующему режиму буквально сочилась из нее, как сок из раздавленных ягод…

* * *

Марте Михайловне Гинсбург было двадцать три года. Она была неглупа, резка в суждениях и остро ненавидела Россию. Красивая черноокая еврейка родом из Керчи, навсегда, как она думала, покинувшая ненавистную ей империю. Так захотела она сама. Ее папа Мендель Шмуэлевич никуда из России выезжать не хотел, и мама Бейла Лейбовна – тоже. Равно как и ее старший брат Натан, владелец мукомольной фабрики и акционер консервного завода «Монблата и Копеловича». Всем им нравилось жить в Керчи, на Митридатской – улице купцов, факторов, комиссионеров, хлебников, ростовщиков, почетного мирового судьи и даже двух членов Земской управы – и ходить в Главную синагогу в Митридатском переулке.

Но Марта Гинсбург пылала негодованием и желанием мстить. Когда она начинала говорить о революции и о том, что в царской России не только жить, но и дышать свободно невозможно, ее ноздри раздувались, словно у скаковой лошади. Слова об осторожности и осмотрительности в суждениях и поступках, иногда произносимые папой Менделем, отскакивали от нее, как горох от стены. Папу она слушала, но слышать при этом не хотела.

Первое потрясение она получила в шестилетнем возрасте, когда вместе с отцом и матерью гостила в Одессе у дяди Давида. Дядя с папой были погодками и очень походили друг на друга, как братья-близнецы. Тогда, в семьдесят первом году, случился в Одессе мощный трехдневный еврейский погром, когда разъяренные греки разгромили сотни шинков, лавок и магазинов, принадлежащих израилевым сынам. Имущество их – бакалейные и колониальные товары, часы, ювелирные изделия и прочее – греки не рассовывали по карманам, а выносили на мостовую и растаптывали ногами. А произошло такое потому, что после Крымской войны наступила торговая, в результате которой евреи оттеснили греков, присвоили себе всю торговлю бакалейными и колониальными товарами и прибрали к своим рукам все внешнеторговые операции, включая контрабандные. Плюс завладели контролем над банками и банкирскими конторами. Теперь уже не имелось в Одессе банкирских домов и разменных лавок Канарисов, Пасхалисов, Пипирко, Хасисов и Митрополусов. Зато были – Рафаловичей, Писаржевских, Бродских, Гуровичей, Зусманов и Давида Гинсбурга.

В тот год греки разнесли все, что попалось им по дороге. В том числе и разменную лавку дяди Марты – Давида Шмуэлевича Гинсбурга. А самому ему выбили левый глаз. Жестокий погром и одноглазый дядя оставили в душе Марты неизгладимое впечатление. И в ее душе поселилась ненависть к режиму, который не сумел защитить их.