- Всё тебе объясни... растолкуй... Ты слишком много хочешь знать! - назидательно заметил Кукес. - "Во многой мудрости много печали", как сказал Экклезиаст. Всегда в жизни должна оставаться тайна. Жизнь ведь тебе не детектив. Джозеф всегда ведет свою партию. Он не человек оркестра. В "Кузьминках" на своем дне рождения... он пригласил нас с Ксюшей... Джозеф предлагал мне "поменяться дамами".

- Ну а ты?

- Я замял это дело...

- А Лянечка знала?

- Думаю, да... Она поглядывала на меня лукаво, косила глазом... ободряюще...

- Вот гадость! - с досадой пробормотал Птицын и как-то сник.

- Ты все-таки неисправимый моралист... кантианец... Молодец, Арсений! - Кукес мягко похлопал Птицына по плечу. - Живешь идеей долга, чувством морально-нравственной ответственности... Это не современно...

- К чёртовой матери современность! - в сердцах выпалил Птицын. - Слушай, Лёня, ты не хочешь выпить чаю? Поехали ко мне? До "Текстильщиков" 10 минут. Отпразднуем твой экзамен по старославянскому и мой побег на свободу...от КГБ? А? Как тебе?

- Почему бы нет? - кивнул Кукес. - Я, правда, обещал позвонить Ксюше...

- Позвонишь от меня. Она уж наверняка места себе не находит. Порадуешь ее. Только не говори, что утопил конспекты... Скажи лучше: оставил на парапете.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Курс молодого бойца

ГЛАВА 1.

СОТРЯСЕНИЕ МОЗГА.

1.

Лужица крови на снегу. Чистый белый снег измаран этой кровью. Птицын метнулся вправо на другую дорожку, чтобы избавиться от этой картины - снег с кровью. У кого-то шла носом кровь. Но на дорожке рядом Птицын через каждые полметра находил капли крови. Она капала, меньше, реже, но шла. Полметра превратились в два метра, потом в десяток. Птицын не хотел и все-таки выискивал, замечал едва заметные капли по краю дороги. Лучше бы грязь, черная грязь на снегу, чем эти ядовитые, отвратительные вкрапления. Эта кровь преследовала его от дома до самого метро.

Птицын уже несколько недель чувствовал, как вокруг него сжимается пространство. Надвигалась тьма. Медленно, но неотвратимо. Воздух казался Птицыну вязким и тягучим, точно сгущенное молоко. Люди кругом передвигались с мучительными усилиями и в раскоряку, как будто в воде или во время замедленной съемки. Не было сил разорвать руками эту плотную завесу из разреженного воздуха...

Пора! Время против него! Это-то Птицын понимал... Но малодушно, со дня на день откладывал, да еще сам себя утешал: ну, еще немножечко. Вот и повестка из военкомата: явиться к 9 утра в комнату N 13 к капитану Синичкину по поводу прохождения воинской службы на основании Закона о воинской обязанности и Священного долга и прочая, и прочая... Ахинея. Завтра он должен был предстать во плоти перед очами призывной медицинской комиссии. Совсем недавно с их курса уже забрали Эдика Дзержинского, не дали даже институт закончить, отправили в Афганистан, сволочи. Не хватает им пушечного мяса! У Дзержинского был критический возраст: 27. Его вызвали и припугнули: попробуешь спрятаться - посадим.

Сегодняшний день Птицын наметил как крайний срок. Кровь из носу он должен был залечь в больницу с сотрясением мозга. Вернувшись из института, Арсений быстро прошел на кухню (родители и бабушка, слава Богу, сидели по комнатам), выхватил из мойки половник, заперся в ванной. Из зеркала на него смотрели беспомощные глаза, а между сдвинутыми бровями пролегли две складки. Птицын левой рукой приподнял чуб со лба, правой размахнулся и с силой шарахнул себя в лоб половником. У-у-ух! Чертовская боль! Над правой бровью, у виска, образовалось красное пятно. Птицын осторожно, мелкими движениями кисти стал набивать половником синяк, стремясь максимально расширить красное пятно. Оно увеличивалось, но как-то медленно, нехотя. Птицын удвоил усилия. Если поначалу он бил ласково, щадяще, то теперь разозлился на это чертово красное пятно, не желающее превращаться в полноценный синяк, и потому колотил себя по лбу с ненавистью. Боль росла, а синяк нет.

Тут Птицына осенило: лед, ведь он шершавый! Значит, если ты поскальзываешься, должен проехаться по нему лбом. Стало быть, синяк должен быть испещрен сквозными царапинами.