Читаем Болеутолитель. Темное полностью

Ноябрьское небо уже два дня набухало дождем, и вот, наконец, первые капли упали на землю. Оба мужчины послали проклятья богам, каждый — своему. У Хейда при этом мелькнула мысль, что можно считать дождь вмешательством высшей силы.

Прохожие, которых дождь застиг на Уокер-стрит, раскрыли зонтики или превратили в зонтики свои «Трибюнс» и «Инкуайер» и ускорили шаги. Ну, им-то не на что жаловаться, подумал Хейд. Ублюдки не знают, что такое настоящая боль. Впрочем, пора приниматься за дело.

Хейд сделал глубокий вдох и полный выдох, потом еще раз и дождался, пока сердцебиение успокоилось. Ему пришло в голову, что аналогичные ощущения испытываешь перед потерей девственности. Затем он направился к бродяге.

Стало темнеть. Но он мог найти чикагского нищего и по характерным звукам: приглушенному шуршанию газет и звяканию бутылок. Еще до него доносился скрежет инвалидной коляски о металлический борт мусорного бака.

Гивенс посмотрел на подошедшего, когда услышал что кто-то рядом расстегивает молнию на куртке. В руке чернокожий калека сжимал свою добычу: бутылку, на дне которой оставалось еще несколько глотков вина. Бродяга широко улыбнулся Хейду своим щербатым ртом.

— Хэлло!

Хейд стоял, засунув руки в карманы; его тень вытянулась за ним по кирпичной стене, испещренной трещинами. Первое произнесенное им слово было приглашением. Он испытывал искреннее сочувствие к этому несчастному, рывшемуся в куче мусора ради нескольких капель спиртного. Да, Отец был прав, доверив ему такую миссию.

И Тебе воздастся. Так говорили в приходской школе, прежде чем пожар все изменил.

— Сегодня у меня неважный день, — сказал Гивенс, как бы оправдываясь, — Но я не буду сорить здесь, как некоторые другие.

Он думает, что я сейчас накричу на него, решил Хейд и улыбнулся. Гивенс счел его улыбку добрым знаком.

— Может быть, желаете сыграть в монте? Следите за бубновой дамой и…

— Нет, — мягко перебил его Хейд, — Давайте лучше… немного потолкуем. Идет?

— Может у вас есть предложение поинтересней? Тогда я готов буду вас выслушать! — Гивенс внимательно осмотрел бутылку, на дне которой оставалось еще на два пальца выпивки, и обратился к ней: — Ну что ж, здравствуй, подруга!

Хейд залез во внутренний карман и вытащил маленькую черную книжечку, просто по привычке. Псалмы Давида.

Гивенс облизал горлышко бутылки, предварительно обтерев его рукавом, и улыбнулся, глядя на Хейда, как малыш, который наделал в штанишки и думает, что произошло нечто очень забавное, над чем его родители весело посмеются.

Хейд сделал шаг вперед, повторяя про себя пятидесятый псалом.

Бродяга потрогал языком внутреннюю часть бутылки, затем причмокнул губами. Его нижняя губа криво прикрыла верхнюю, как у маленького мальчика, пытающегося припомнить ответ на трудный вопрос контрольной работы.

— Меня зовут Редж, — сказал он, обращаясь к Хейду.

— Дай мне услышать радость и веселие, — ответил тот. Вытянув вперед обе руки, отчего его черная водолазка вылезла из-под пояса брюк, Хейд начал обнимать чернокожего.

— Эй, ты чего? — Гивенс от неожиданности выронил бутылку. Бутылка ударила Хейда по ноге. Хейд схватил инвалида, показавшегося вдруг совсем маленьким и жалким, за плечи. Тот задрожал и Хейда охватило желание закричать от подступившего чувства восторга.

— Эй, учти, я знаю здешних полисменов…

— А я знаю Отца, — Хейд притянул шулера еще ближе к себе, ощутив у живота его дыхание. Он продолжил начатую цитату.

— … и возрадуются кости, сокрушенные Тобою… Возврати мне радость спасения Твоего…

Хейд подтянул туловище калеки, но лишь вперед, а не вверх. Он крякнул от того, что явно недооценил вес тела. Но ничего, это ведь первый раз. Дальше будет легче, он привыкнет.

Обрывки звуков, которые издавал Гивенс, были теперь почти неслышными. Хейд не собирался ломать кости несчастного. Отец хотел, чтобы тот предстал перед ним целым и невредимым. Между грудной клеткой Хейда и лицом Гивенса разливалось сияние.

Когда плоть — его плоть — наконец, поддалась, человек в инвалидной коляске попытался кричать и, в тот краткий миг, после которого он стал проникать внутрь его тела, Хейд почувствовал зубы на своей фуфайке.

После этого голова калеки ушла внутрь Хейда; Отец велел продолжать начатое, и Хейд еще крепче сжал Гивенса в своих священных объятиях, еще сильнее притягивая к себе его плечи. Его собственные плечи сильно ссутулились от напряжения, и сторонний наблюдатель мог подумать, что Хейд — это Доктор Джекил, только что принявший свое зелье.

Совершенно бесшумно плоть калеки заструилась под одеждой и поглотилась почти целиком. Хейд недоумевал, почему мешковатый пиджак Гивенса и его рубашка последовали в райскую обитель вместе с его телом; Отец всегда повторял, что все мы нагие предстаем перед ним.

Не было никаких конвульсий. К тому моменту, когда Хейд по пояс втянул Гивенса в свою грудь, ноги калеки оставались на сиденье коляски еще более холодными и дряблыми, чем раньше.

Он остановился, чтобы перевести дух, и тут заметил, что дождь прекратился. Возможно, все дело было в матовом сиянии, распространившемся вокруг него.