Читаем Боярин полностью

Иван наблюдал за Лизой, ну, той, что великая княгиня, и никак не мог разобраться в чувствах, обуревавших его. Молодая женщина держалась стойко и переживала удар так, как и положено представительнице дворянского сословия и рода Рюриковичей в частности. И тем не менее было совершенно очевидно, что ее настигло самое настоящее и неприкрытое горе. И вот осознание этого самого горя не давало Ивану покоя.

Что он ощутил, узнав о гибели князя? Досаду, злость и даже ярость. Вот попадись ему сейчас под горячую руку политические противники, порвал бы, как Тузик грелку. Причем без разбора. Он попытался помешать этому. Но максимум, чего удалось добиться, — что князь стал всюду ходить с парой дружинников. Да и то уступив уговорам Елизаветы.

Но было еще одно чувство. Ревность. Да-да, самая что ни на есть банальная ревность. Он все понимал. У Лизы горе, погиб отец ее детей. Пусть начавший расти живот под сарафаном пока не заметен, Иван знал о том, что она в тяжести. Однако поделать с собой ничего не мог и ревновал к покойнику.

А еще испытывал… Облегчение и едва ли не радость от того, что великая княгиня теперь свободна. Как, когда она угнездилась в его сознании? Ответа на эти вопросы он не знал. Но только сейчас вдруг осознал, что уже год у него не было ни одной женщины. Вроде и не монах, а поди ж ты, сподобился. Прямо как в той поговорке: «Воровать — так миллион, любить — так королеву».

— Прискакал? — окинув его хмурым взглядом, задал риторический вопрос боярин Пятницкий.

Новый соратник Ивана произнес это без намека на осуждение. Но случай такой, что радоваться особо нечему. Ефим Ильич прекрасно понимал, по кому именно нанесли удар. В народе уже гуляет сплетня об обиженном боярине Карпове, в гордыне своей подославшем к князю целый десяток своих лешаков. Была версия и о двух десятках. А то как же! Всем ведомо, сколь храбрым и умелым воином был князь Иван Бобровнинский! Такого одним десятком даже избранных воинов карповской дружины не возьмешь!

— И ты винишь меня, Ефим Ильич? — тихо поинтересовался Иван, стараясь не привлекать к себе внимания.

Они находились в соборе на отпевании князя, после чего его останки отправят в Москву, где похоронят в родовой усыпальнице. Кстати, мысль о том, что Елизавета будет сопровождать тело супруга, в очередной раз кольнула грудь острой иглой.

— Виню. Но, в отличие от остальных, в том, что не уберег, — подтвердил боярин Пятницкий.

— Нельзя уберечь того, кто сам беречься не хочет. Мой Кузьма приставлял к нему парочку парней, чтобы сторонкой ходили. Так князюшка, царствие ему небесное, как заприметил, так сразу и в крик.

— Значит, умнее нужно быть. Изворотливее.

— И без того верчусь, как угорь на сковороде. Где мне на всех изворотливости набраться.

— Не закипай. Лучше думай, — примирительно произнес Пятницкий.

— О чем?

— О том, как это себе на пользу обернуть. Чего глядишь? Любое дело можно обернуть как во вред, так и на пользу. Главное, рассмотреть ее раньше остальных. Ну и знать, в чем она.

— Я сыщу убийцу. Клянусь.

— Ты не убийцу должен сыскать, а того, кто отдал приказ. Причем чем быстрее, тем лучше. И хорошо бы еще до того, как княгиня покинет псковскую землю.

— Так ей тут всего-то четверо суток потребно. Бабье лето стоит, дороги сухие.

— Поболее. Завтра в путь она не выступит. И вообще, по нашим задумкам хорошо бы ее на стол княжеский посадить.

— Ее?

— Именно.

— Бабу?

— Да брось ты. Подумаешь, баба. Боярыня Марфа Борецкая, что Великим Новгородом крутила как хотела, чай, похудороднее Лизаветы была, и ничего, все в рот заглядывали. А тут княгиней, считай, бесправной. Да стоит только клич бросить, как народ тут же подхватит, и никто тому воспротивиться не сможет. Но одно дело — возвращаться в город, где мужа любимого погубили. И совсем другое — в град, где с его убийцами посчитались от последней полушки и до самого верха. Смекаешь, к чему это я?

— Думаешь, кто-то из новгородской партии?

— Иль из московской. Князь с растущим влиянием и им не всем ко двору. Твоя правда, будущее псковской земли они видят подле Русского царства, но на особицу от него. Чему популярный князь может быть и помехой.

— А баба?

— А баба — она и есть баба. Никто ее всерьез не примет. Если только силу выкажет, да такую, чтобы всех в дрожь бросило. А до той поры — кукла на княжьем столе, золотое, доброе и отзывчивое сердце, всеобщая любимица и не более того. Но такую-то народ и любит, и примет безоговорочно.

— Согласен.

— А коли согласен, то действуй. Пять дней у тебя. Ну, может, шесть.

— И что, обязательно нужно поспеть, пока она не покинула псковскую землю?

— Непременно, Иван. Непременно.

— Хм. Ладно. А потом, я ведь все одно заинтересован в том, чтобы найти всех причастных. Так что и выбора-то у меня нет.

— Вот это уже умно, — похвалил Пятницкий.

Старший сподвижник так раззадорил Ивана, что он едва выстоял до конца службы. А как же, уйти — не то что признак дурного тона, это попросту неприемлемо.