Походно-боевой порядок польского войска был нарушен. Стефан и его командиры метались вдоль строя гусар, пытаясь выправить их ряды и дать хоть какой-то отпор татарской коннице. Главным врагом поляков стала паника. Ничего не видящие и не понимающие пехотинцы и обозники всей своей массой напирали на кавалеристов, выталкивая их из строя, после чего те становились мишенью для крымчаков. Кое-где гусары сами покинули ряды, рассчитывая прорваться сквозь кольцо татарской конницы. Их судьба была предрешена. Визг сабли — это последнее, что позволил им услышать Господь в шуме боевой схватки.

В одном месте, как по команде, кольцо степняков распалось, и в эту прореху ринулась конница Хмельницкого. Стефан думал, что он попал в ад, когда его войско окружили татары, но он глубоко ошибался — ад для поляков наступил сейчас.

Казаки не щадили никого. Их окровавленные клинки, словно ненасытные волки, кромсали тела шляхтичей. Закованные в латы и лишенные своего главного преимущества — движения в конном строю, польские гусары становились легкой добычей казацкой пехоты. Объединившись, два-три пеших казака легко поднимали на пики очередную жертву и сбрасывали ее под ноги своим побратимам, которые, ловко орудуя небольшими чеканами — боевыми молотками, — добивали врага.

В первых рядах казацкой пехоты шел Василь Люлька. Свои саблю и пистоль он, по-видимому, так и не выкупил. Все в тех же шароварах, с медным крестом на шее, он держал в руках обычную косу, которой в мирное время, наверное, убирал урожай. Только вместо колосьев ржи перед ним теперь стелились копыта лошадей, головы, руки и ноги польской шляхты. Все тело казака было залито кровью, которая уже начала прихватываться темно-коричневой коркой. Не поднимая головы и не глядя по сторонам, Василь сосредоточенно, с безразличием уставшего человека размахивал своим орудием убийства. Справа налево… Справа налево…

Стефан Потоцкий, оставив надежду сплотить в этой мясорубке свое войско, мужественно отбивался от наседавших на него казаков. Рядом сражался его боевой товарищ Сапега. Откуда-то из дальних рядов нападающих прозвучал выстрел мушкета. Дикая боль пронзила руку и весь левый бок Стефана. Что-то теплое и липкое стало растекаться по его телу. Сапега успел подхватить смертельно раненного друга и, перекинув Потоцкого через круп коня, стал уходить от места схватки.

Недалеко от поля сражения темнела полоска Черного леса. Без чьей-либо команды, с одним только желанием спастись польское войско стало отходить в его сторону.

Что произошло дальше, многие польские солдаты так и не поняли. Кавалеристы, которые первыми достигли опушки леса, просто исчезли. Исчезли и всадники, следовавшие за ними, — один ряд, другой, третий… Создавалось впечатление, что они исчезают за мелким кустарником и деревьями. И только когда отступавшие вслед за кавалерией пехотинцы подошли к опушке леса, они увидели, куда подевались их товарищи. Все они провалились в глубокие ямы, выкопанные казаками несколько дней назад. На дне ям были установлены остро заточенные колья, прикрытые ветками и сухим хворостом. Теперь эти ямы постепенно наполнялись телами солдат и лошадей. Увидев перед собой ужасающую картину, пехотинцы ничего не успели сделать. Они были сметены туда же потоком отступающих товарищей.

Крики умирающих затихли ближе к рассвету. Первые лучи солнца отразились в кровавых потоках, которые, пузырясь, вытекали через края ям. Из дупла дерева, стоящего на опушке леса, выглянула белка. Пробежав по стволу дуба, спрыгнула на землю. Замерев на несколько секунд, она поспешила вернуться назад и принялась чистить испачканные чем-то липким лапки.

Дорога домой

Было около восьми утра. По укладу, заведенному много лет назад, Сечь просыпалась рано. Не особо надеясь застать в это время Богдана на месте, Добродумов все же решил зайти к гетману. Пора было прощаться с Хмельницким, с казаками, с Сечью. Только сейчас Добродумов-Сергеев понял, как же он устал. Эти полтора года пролетели для него как один день. Но сколько событий произошло за это время! Владимир встряхнул головой — он не хотел возвращаться в прошлое…

Под окнами мазанки, где квартировал гетман Запорожской Сечи, небольшими группками расположились его побратимы. «Да когда же эти черти спят?» — без особой злости на полковников подумал Илларион. Олекса Сыч, закатав рукава сорочки и попыхивая люлькой, сосредоточенно брил голову Богуну. Проведя несколько раз лезвием огромного кинжала по затылку полковника, Сыч отступал на пару шагов назад и, словно живописец, разглядывал результаты своей работы. Со всех сторон в его адрес сыпались советы.

Усмехаясь в усы и продолжая выпускать клубы дыма из люльки, он соглашался с советчиками:

— Не боись, братцы, отрежем и здесь, отрежем и там… Было бы что резать. Ну как, Богунчик, еще есть что резать? Или все у шинкарки оставил?

Громкий хохот сопровождал слова «цирюльника». Заметив Добродумова, казаки приумолкли.