Читаем Богдан Хмельницкий полностью

преступление или бесчестие. Современник Владислава IV, Лещинский, переходя с

должности подскарбия на должность коронного подканцлера, нуждаясь в квитанции,

увольняющей его от прежней должности, подкупил подарками и деньгами всю

польскую Избу. Когда представлено было дело о его квитанции, все закричали: «згода!»

(согласен), вдруг один закричал: «нет згоды». Лещинский, держа в руках реестр, в

котором было отмечено, кому сколько дано, закричал: «а какому же такому-сякому

сыну я не дал?» Но тот, который произнес: «нет згоды», утаился, потому что и он взял с

Лещинского и был записан в реестре *).

Все такие беспорядки существовали в Польше и прежде, усиливаясь по мере

общественной порчи. Но прежде у поляков был дух удальства, предприимчивости,

воинственности, страсть к деятельности, порыв к подвигам, увлечение славою и,

следовательно, вместе с тем, способность к движению вперед, к переменам. Если в

народе есть достаточно энергии к военным подвигам, то эта энергия, при

благоприятном повороте, может обратиться и к внутреннему устроению. В XYII

столетии шляхетская нация как будто устала, духовно утомилась и обращалась к

спокойствию и домашней неге. Шляхтич не хотел уже подражать знаменитым предкам,

мало думал о славе польского имени; бранные подвиги не прельщали его,, но и к

подвигам гражданским он не чувствовал влечения. Мало было охотников заниматься

общественными вопросами; на сейме всегда почти заседало послов гораздо менее,

нелсели сколько нужно было; в инструкциях, даваемых послам на сеймиках, не было

требований об улучшениях; шляхта стала бояться всяких перемен и хотела только

сохранять то, что у неё было, главное—ея безмятежный покой. Польский дворянин

хотел жить в своем имении независимым корольком, управлять бесконтрольно своими

хлопами, получать с своего имения как можно более доходов, при посредстве иудея,

которого симетический мозг оказывался способнее шляхетского славянского на всякия

корыстные измышления, а главное, поляку-шляхтичу хотелось проводить жизнь как

можно веселее и беззаботнее. «Все мое сокровище,—говорил он словами поэтов

тогдашнего века,—благодушие, танцы, волокитство; съедутся ко мне гости — смех,

шутки, принесут нам из погреба венгерского, сядем мы у камина, заиграют нам в дуды;

на столе мягкий хлеб, домашняя дичина, свежая рыбка—вот наше утешение, вот венец

наш и плевать мы готовы на королей». Пиры, веселость, роскошь, щедрость — то были

черты всего шляхетского общества, от знатнейшего пана до небогатого шляхтича;

каждый пировал по своим средствам. Богатые паны, один перед другим, щеголяли

пирами и щедростью; вошло в обычай не только поить и кормить, но еще и дарить

гостей. Когда король Владислав с знатными панами приехал в 1644 году к Сапеге,

хозяин обдарил гостей на многие тысячи червонцев; пир шел девять, дней; панский

погреб был открыт для каждого, все могли не только пить, но если бы хотели, даже

купаться въ

*) Szajnocha. Отта lata dz. naszych., 241.

117

вине, и всякому из гостей дозволено было брать все, что ни понравится. Дом

краковского воеводы Любомирского был день и ночь открыт для гостей; пир шел аа

пиром, вся шляхта краковского воеводства испытывала там радушное угощение и

возвращалась оттуда с дарами. В том состояла честь и слава польского пана, когда он

умел устраивать пиры, не жалел денег на угощения и подарки, когда у него в доме было

всем весело; зта слава заменила в Польше славу бранных подвигов, которыми

приобретали поляки уважение в своем отечестве в былые времена. «Польские паны,-—

• замечает современник итальянец 1),—получают годового дохода тысяч но 200 скуди,

но все это проматывается на роскошь дворов их, надворное войско, наряды и

различные излишества. Поляки предпочитают выгоды спокойной жизни тем выгодам,

которые могли принести им войны».

Это отвращение к военным подвигам, это предпочтение спокойных занятий,

мирных трудов бранным тревогам, это стремление к общежитель-' иости, аирам и

веселью, наконец, эта любовь к свободе, может быть, представили бы из Польши

утешительное явление в истории, если бы в этой Польше не было порабощения

простого народа, которое приводило в ужас человеколюбивые сердца даже в таком

веке, когда вообще участь простонародных тружеников нигде не была завидною.

К несчастью, все это стремление шляхетства к спокойной и веселой ЖИЗНИ, а

вместе с тем его свободолюбие тесно были соединены с рабством народа и даже

истекали из последнего условия. Потому-то шляхтич с такою горячкою и предавался

пирам и удовольствиям, что у него были рабы, живые машины, посредством которых

ему легко было доставать средства к жизни, и не нужно было над приобретением этих

средств ломать головы, особенно когда за. шляхтича, как мы заметили, в этом случае

думал иудей. Потому-то шляхтич так дрожал за свои вольности, так боялся дать королю

и закону власть и силу, что у него было сокровище, которое потерять ему было

слишком тяжело; это сокровище'—его деспотический произвол над рабами.

Властвоватьнад громадою невольников, безгласных, бесправных, осужденных наравне