Читаем Богатство полностью

Она никогда не отличалась хитростью, и знала это по опыту, но не требовалось быть Маккиавелли, чтобы распознать, что здесь приложил руку Артур Баннермэн. Он догадался из ее слов, что Саймон зол на нее, и нашел легкий способ умиротворить его – способ сделать Саймона счастливым так, чтобы она могла проводить время с Баннермэном. Честь возвышения Бальдура до музейного статуса упадет и на нее – превосходный обратный эффект, задуманный, несомненно, чтобы сделать е е счастливой. В образе действия Баннермэна была замечательная экономия. В то же самое время Баннермэн увеличил вдвое, даже втрое, цену приобретенной им картины, и все это – одним звонком кому-то из своих друзей в совете директоров Музея Современного Искусства.

Она потянулась к телефону и набрала его номер. Он ответил сразу же.

– Я звоню, чтобы поблагодарить вас за цветы. Они прекрасны.

– Правда? Мой отец очень интересовался орхидеями. В его дни теплицы Кайавы были знамениты. У него были такие сорта и гибриды, которые нигде больше не существовали – со всего мира приезжали ботаники, чтобы посмотреть на них. Боюсь, что большинство их сейчас потеряно.

– Я слышала, Музей Современного Искусства решил приобрести Бальдура?

Баннермэн хохотнул.

– Может, их внезапно озарило?

– Я подумала, что вы как-то к этому причастны.

– Одно слово умному человеку. Ничего больше. Ваш мистер Вольф должен быть доволен.

Он, казалось, сам был исключительно доволен собой. У нее чуть не сорвалось, что Саймон – не "ее" мистер Вольф, но вспомнив, как легко менялось настроение Баннермэна, она решила, что лучше это проглотить.

– Я никогда раньше не видела столько орхидей.

– Вы можете получить их сколько угодно. Элинор не занимается ими, так что они расцветают и опадают. Ужасное расточительство. Как во многом в Кайаве. – Он замолчал. В чем бы он ни затрагивал тему Кайавы, это, казалось, всегда расстраивало его.

– Я чудесно провела время, – сказала она, чтобы разбить молчание.

– Превосходно. Я тоже наслаждался. Сто лет себя так хорошо не чувствовал. Кстати, вы сегодня не свободны во время ланча? Мне хотелось бы кое-о чем с вами поговорить. Я не хотел бы монополизировать ваше время…

Она поиграла с мыслью сказать ему, что занята, но решила – не стоит. Ланч с Артуром Баннермэном был бы, конечно, интереснее, чем сэндвич с тунцовым салатом на ее столе.

– Конечно, я могу выйти на ланч, – сказала она легким тоном, предполагавшим, что ее не волнует, пойти или остаться. Не было смысла, в конце концов, облегчать ему подходы.

– Вы уверены, что мистер Вольф не станет возражать?

– Саймон, возможно, даже не заметит. – А если бы заметил, подумала она, то был бы в восторге – действительно, ее дружба с Баннермэном была лучшим, что она сделала для Саймона за долгое время – с его точки зрения: удачный прорыв, который может привести куда угодно. – Конечно, он не станет возражать.

– Ну, хорошо. Я пришлю за вами Джека к половине первого. Встретимся в Фонде.

– Почему в Фонде? – удивилась она. Фонд Банермэна был почти столь же знаменит, как Фонд Форда или Гуггенхейма. Он начинал существование, как своего рода касса для частных исследований по заказу Баннермэнов, то теперь стал неотъемлемой частью культурной и научной жизни Америки, финансируя исследовательские гранты, комиссии, стипендии и конференции по всем представимым темам. Его штаб-квартиры ежедневно осаждались творческими личностями вех мастей. Она слегка пожалела, что ее не пригласили в "Лютецию", или "Времена года" или "21"[21], или куда-нибудь еще, куда был вхож Баннермэн. Ей нравилось, когда ей восхищались, и она не считала, что привлекательная молодая женщина должна этого стыдиться. Честно говоря, она бы предпочла сама заказать что-нибудь из меню, чем получить то, что слуги Баннермэна для него приготовили.

Если они собираются продолжать встречаться, решила она, нужно приложить усилия, чтобы заставить его изменить своим привычкам.

Она не подумала, что это будет трудно.

* * *

На здании не было никакой надписи. Оно казалось почти вызывающе анонимным. Распложенное напротив парка скульптур Музея Современного Искусства, сразу за углом от Университетского Клуба, оно являло собой один из последних и наиболее ценных образцов настоящих городских особняков, – пятиэтажное здание, в превосходной сохранности – из тех зданий, за снос которого любой подрядчик отдал бы свой глазной зуб. Полированные мраморные ступени вели к изукрашенному подъезду, каким толстосумы девятнадцатого века заявляли о своем богатстве – нимфы, дельфины и мускулистые боги верхом на конях карабкались вверх, дабы поддержать блистающий бронзовым орнаментом балдахин. Двери в стиле модерн были из кованого железа и светонепроницаемого стекла, и выглядели так, будто не предназначались для людей нормальных размеров.