Читаем Богачи полностью

Дела финансистов Альфред считал низшей формой экономической жизни, которой едва ли можно доверять. Он не пришел бы в восторг от современной корпоративной практики, где основной упор делается на квартальные показатели прибыли и дивиденды. Он отчаянно стремился сохранить компанию в частных руках. «Секреты — наш капитал, и этот капитал будет разбазарен, как только знание станет доступно другим». Его рассуждения содержали немало антисемитизма: «Сегодня отрасль стала ареной для спекулянтов, евреев-биржевиков, аферистов, мошенничающих с акциями, и подобных им паразитов»[483]. Он рьяно сопротивлялся предложениям превратить фирму в публичную компанию, как это сделали некоторые его конкуренты-металлурги. Ближайшие союзники, например, старый друг Соллинг, призывали его ослабить бразды правления, чтобы заполучить средства, в которых фирма так нуждалась. Отказ Круппа выйти на фондовый рынок мешал его планам экспансии, так что он ухватился за альтернативу: обратился к королю Пруссии Фридриху Вильгельму (отцу кайзера Вильгельма I) за расширением кредитной линии, ссылаясь на свой колоссальный «патриотизм»[484].

Крах европейского фондового рынка в 1873 году принес компании еще больше неприятностей. Спрос упал, а компания имела слишком много обязательств. Долги за два месяца более чем удвоились, а за год удвоились еще раз, до 64 миллионов марок[485]. В этот раз личное обращение к кайзеру не помогло: Бисмарк сказал Круппу, что одного раза достаточно, особенно для фирмы, чьи националистические пристрастия были не такими уж устойчивыми. Крупп столь разгневался, что даже заболел; один доктор поставил ему диагноз «ипохондрия, граничащая с безумием»[486]. Вместо того, чтобы выслушать советы врача, Крупп его уволил.

В конце концов группа банков объединила усилия, чтобы спасти компанию[487]. По условиям сделки банкиры получили место в совете директоров Krupp, что Альфред воспринял как оскорбление. Однако кредитные вливания стабилизировали фирму; вопреки его страхам, консорциум не вмешивался в операционную деятельность. Крупповский стиль ведения дел был слишком ценен, чтобы рисковать. Компания стала системообразующей — слишком большой, чтобы допустить ее крах.

Подозрительность Альфреда превратилась в паранойю. «Я ненавижу саму мысль о братании с нашими конкурентами, — писал он, — потому что никто ничего не станет делать для нас, и все хотят лишь извлечь какую-то выгоду из этого братания»[488]. Для него была нестерпимой и мысль о том, что работники могут уйти из его компании. В 1870-х, когда один прораб уволился и устроился на работу в Дортмунде, Альфред погнался за ним и требовал от полиции арестовать его, желая «атаковать его исками об ущербе и запятнать клеймом позора настолько и в такой степени, в какой позволяет закон»[489]. О зарплатах Альфред говорил: «Наши работники должны получать максимум, что может позволить себе отрасль» — чтобы они не стремились устроиться на работу где-то еще[490].

Крупп был не просто богатым человеком, не просто изобретателем и промышленником. Он хотел создать новую корпоративную этику. Название компании ассоциировалось не только со сталью: она стала знаменита своими социальными программами для работников и своими попытками контролировать их жизнь. Программа добровольного медицинского страхования заработала с 1836 года, пенсии — с 1853 года. Периодически эти фонды пополнялись за счет личных средств Круппов.

Не все эти социальные меры были такими уж инновационными. К примеру, страхование от болезни вводилось на краткий срок, когда Наполеон оккупировал бассейн Рейна в начале XIX века. Владельцы шахт в Руре с XVIII века финансировали за счет прибыли страховые программы для рабочих. Но законодательство, принятое немецким парламентом в 1881 году и закрепляющее страховку от несчастных случаев и болезни, а затем и пенсии, сформировало новую модель отношений в обществе и между работниками и работодателями. Идея была простая: работник, который чувствует защищенность для себя и своей семьи, будет более продуктивен. Масштаб крупповских программ был беспрецедентным. Выплаты по больничному, хотя и вводились только с четырнадцатой недели болезни, составляли две трети зарплаты, что по тем временам было довольно щедро[491]. Бизнес и правительство тут находили общий язык. Бисмарк не видел необходимости обременять менеджеров и владельцев компаний, ограничивая продолжительность рабочего дня или вводя другие требования. Но «реальные претензии работника», говорил он, связаны с «незащищенностью его существования»: