Не дождавшись ответа, Митя пошел к выходу, но дверь отпрянула от его протянутой руки, и в возникшей пустоте появилась Ольга.

Глава 14

Митя спускался в мутных утренних сумерках к Сударушке, то хватаясь за тонкие ветки кустов, то просто опираясь рукой на крутой и прохладный склон, осыпающийся сухой землей, и думал о своем уродстве. Он знал, что в словах безумного майора и лукавого фээсбэшника его возмутило не столько предложение изменить, сколько необходимость измениться. Словно у Мити не было того органа внутри, который отвергает предательство — нравственного закона или хотя бы звездного неба, а может, какой-то скользкой синеватой шишки, которая неравномерно пульсирует в глубине тела, чтобы человек умел различать добро и зло. Вместо этого в нем всегда жил страх перед любыми переменами, словно где-то существовал маленький совершенный Митя, которого нужно было оберегать от внешнего мира, заставляющего взрослеть и портиться. Поэтому единственной причиной, почему он всю свою жизнь старался не делать подлостей, была не любовь к людям, а боязнь причинить вред этому влажному слепому карлику, которого скорее всего никогда не было.

Из-за этого Мите казалось, что окружающие его люди с каждой минутой уходят все дальше, карабкаясь наверх, чтобы своими грехами вымостить другим дорогу к счастью, или скользя вниз, к покойной и покорной святости, и только он, без любви и стыда, висит на одном месте в пространстве, где скоро совсем не останется воздуха, связанный пуповиной со своим мертворожденным эмбрионом. Митя никогда не хотел взрослеть и вырывал в паху и на подбородке первые волоски, когда из его детского тела, словно истекающий слюной и спермой чужой, начал проступать уродливый подросток. Но скоро пала и эта линия обороны, а через несколько лет угловатый, подпрыгивающий на ходу паяц, похожий на мягкое насекомое, исчез, уступив место мужчине. И тогда появились женщины.

Митя знал, что в женщинах постоянно что-то рождается и умирает или растет и рождается наружу, отчего они не могут представить себе ничего статичного и неизменного, всегда подозревая смерть в покое. Встреча с женщиной словно запускала механизм самоуничтожения, чтобы Митя стал женихом, мужем, отцом и без следа растворился в этих чужих, незнакомых ему людях. И хотя в первые дни влюбленности он надеялся, что ему ничто не угрожает, что они оба любят и будут оберегать этого маленького чистого Митю, очень скоро он начинал чувствовать, как превращается, как становится частью чего-то большого и теплого — иного, — и тогда вырывался, так что лопались какие-то артерии, успевшие прорасти друг в друга, и бежал прочь, прижав к груди самого себя, словно спасающаяся от грозы крестьянка спеленутого младенца.

Наконец Митя наткнулся на небольшой уступ, на котором из светлого песка редко росли ярко-зеленые листья. Это выглядело отталкивающе и наводило на мысли о змеях и насекомых, но он все равно сел на песок и, сняв очки, стал смотреть на внезапно обмякший и расплывшийся акварелью мир. Очки Митя носил с детства и поэтому отказывался переходить на контактные линзы или делать операцию на глазах. Когда он надевал их по утрам, все сразу делалось будто промытым выплеснутой из ведра колодезной водой, что бодрило лучше любой зарядки. Ему нравилось ощущение тяжести на переносице, приятное чувство защищенности, которое давали очки, но в то же время нравился и момент, когда их приходилось снимать: мир от этого становился меньше и нежнее. Митя любил даже само слово «близорукость» — словно родные, близкие руки вели его сквозь этот туман, в котором нет и не могло быть никакой угрозы, ничего резкого и грубого. Он боялся, что если его зрение будет нормальным, нормальным станет и он сам, а засунув в глаза мягкие льдинки линз, он потеряет свободу, потеряет возможность, как сейчас, одним движением, просто сняв очки, отгородиться не только от некрасоты вокруг, от пыли, от лид с порами и волосками, а просто от всего, что мешает остаться наедине с собой.