Лифт остановился на последнем, техническом, этаже, где стояли моторы лифтов и откуда на крышу вел люк, к которому нужно было подниматься по короткой лесенке, похожей на шведскую стенку. За пару минут внутри башни Митя успел отвыкнуть от света и солнца, поэтому прокаленный и удивительно четкий, словно в новых очках, мир заставил его промедлить секунду или две на последней ступеньке, как будто он не поднимался наверх, в жар и пустоту, а спускался в бассейн с еще не нагревшейся утренней водой.

Наверху оказалась огороженная низким заборчиком круглая площадка диаметром метров десять, где белой краской по черному гудрону было написано «SAVE OUR SOULS». В центре площадки висел, время от времени конвульсивно содрогаясь, воздушный шар, который удерживали на месте веревки, привязанные к вбитым в пол с четырех сторон крюкам. Шар был раскрашен как глобус, причем его оплетка выступала в качестве сетки координат, а вместо гондолы висела небольшая, метра полтора в высоту, ракета, так что все вместе напоминало инсталляцию, символизирующую протест против ядерной войны. То, что ракета была нацелена на Антарктиду, на нежный земной низ с истончившейся плевой озонового слоя, заставляло зрителя испытать ту смесь жалости и возбуждения, которую и вызывает война.

Похоже, все уже были в сборе и, как только на крыше появился Шиндлер, встали, держась за руки, вокруг воздушного шара. Внутри хоровода остались только четверо, в том числе Виктор Иванович: приготовив ножи, из пластиковых корпусов которых опасно торчали тонкие полоски нарезных лезвий, они собирались перепилить веревки. Правой рукой взяв за руку Вилли, Митя левой, не глядя, нащупал прохладную ладонь Ольги. То ли от ее близости, то ли от жары и ощущения пустоты, словно все вокруг было выпарено до конца, до голой арматуры и дна с белым налетом, он впал в странное оцепенение. Митя смотрел на оказавшуюся перед ним Южную Америку, похожую на хвост рептилии, и безуспешно пытался сосредоточиться на словах Шиндлера, произносившего речь, которая распадалась в Митиной голове на отдельные слова и образы. Вилли говорил что-то о сне бога, о вине глухого Циолковского, который не услышал бога, и слепого Гагарина, который его не увидел, о ракете, которая стартует на высоте двадцати километров, пройдя через воздушный шар, но на этом месте Мите представилась подвешенная к глобусу огромная и носатая летяцкая голова, которая лопает его, как пузырь из жвачки, и летит дальше одна через снежный колючий космос, поэтому больше он ничего не слышал, пока все не начали обратный отсчет. Митя послушно повторял числа от десяти до единицы, вместе со всеми вскидывал руки, крича: «С богом!» — когда освободившись от перерезанных веревок, шар чуть дернулся в сторону и пошел вверх, а потом, уже расцепив руки и с Вилли, и Ольгой, смотрел, как и все, в небо, где быстро уменьшалась черная точка, и в душе его было то смешанное чувство зависти и пустоты, какое испытывают люди, глядя на вырвавшийся из рук воздушный шар. Солнце уже приближалось к зениту, поэтому скоро Митя закрыл глаза и теперь видел только оставшийся на изнанке век негатив, постепенно растворявшийся во внутреннем теплом сумраке.

Спускаясь вниз, Митя думал о том, что эти люди, которые в прежней жизни были, наверное, завсегдатаями гаражей с вечно разобранными автомашинами, напоминают ему даже не безнадежных больных перед запертыми вратами рая с приржавевшими петлями, а тонкошеих подростков, которые бросают камешки в окно деревянного дома в надежде, что оттуда покажется лучший из них, с серыми грустными глазами и растрепанным бинтом на коленке. Тот, кто спрыгнет вниз, чтобы ловить их во ржи. Правда, подумал Митя, за окном может спать не растрепанный мальчишка, раскинув руки ловящий кого-то даже во сне, а седой джентльмен доктор Колокольчиков. Такой диккенсовский седой джентльмен, с храпом и бакенбардами. Или даже диккенсовский седой неджентльмен, с красным лицом, храпом и бакенбардами. Но это будет все-таки лучше, чем пустой дом, где камни влетают в окно, не встретив на своем пути давно разбитого стекла, и беззвучно падают внутри на что-то мягкое и прелое. Впрочем, Митя не был уверен, что этот дом вообще существует.

— И все-таки: они никогда не говорили или не делали чего-нибудь необычного? — спросила Ольга. — Чем-нибудь они вообще выделялись?

— Про Алексея я, честно говоря, вообще помню только, что он здесь был. Ничем он мне как-то не запомнился. А вот у Егора руки были золотые. Практически как у Виктора Ивановича. Я, когда он перестал сюда ходить, даже хотел его искать, но потом решил, что дело хозяйское. Не хочет — значит, не нужно ему это. Но жалко, конечно. Настоящий Левша был, причем в буквальном смысле. Леворукий то есть.

— Знаешь, что у этого Егора отрезали? — спросила Ольга, когда они вышли с территории завода.

— Руку, — подумав, ответил Митя. — Левую.

— Вот именно.

Глава 12