— Ты приходил тогда… в лес… вместе с Рашидой? — вдруг спросил Ертаулов.

— Угу. — Помолчав, Кратов сказал: — Теперь мы вместе. Эта ведьма, кажется, добилась своего…

— Костя, я что — болен?

— Это не болезнь. Это груз, который взвалили на нас против нашей воли двадцать лет назад. И мы тащим его на себе через всю жизнь, даже не подозревая о том. Тебе досталось больше других А мне — меньше.

— Наверное, ты можешь объяснить и понятнее, — ощерился Ертаулов.

— Я так и сделаю, — пообещал Кратов. — После того, как ты покличешь меня на первое свидание в парке возле клиники. Я принесу тебе кулек с апельсинами — нарву по дороге, и они ничем не будут отличаться от тех, что растут на ветвях, свисающих прямо на парковые скамейки. На тебе будет какая-нибудь чудовищная пижама и шлепанцы на босу ногу. А вокруг будут разгуливать симпатичные сестренки и поглядывать на нас с подозрением. И по меньшей мере с десятью из них у тебя уже будет все очень и очень серьезно…

— Я не чувствую себя больным, — растерянно сказал Стас. — Я чувствую себя естественно. Как будто так и должно быть… — Он мучительно наморщил лоб. — Да есть, все-таки есть одно отличие. Я гляжу на мир словно сквозь серое стекло. Серое, мутное и нечистое. Наверное, в мире есть серый цвет. Но ведь не может же быть в нем один только серый?!

— Не может, — согласился Кратов. — И как правило, не бывает. И, если повезет, сейчас ты сам убедишься.

* * *

Там, где река впадала в океан, разрывая веером холодных пресных языков грязно-зеленую полосу мангров, они увидели Риссу. Крохотная фигурка едва была различима на фоне бликующих вод. Нагая Рисса неспешно брела по песку, изредка приседая и рассматривая вынесенные прибоем раковины. Ветер играл русыми прядями. («Ради бога, только не спугни!» — взмолился Стас, и Кратов послушно набрал высоту.) За ней, осторожно ступая длинными ломкими ногами и отпрыгивая в приближении волны, следовал единорог. Быть может, они мысленно беседовали о чем-то важном только для них двоих… Смуглокожая девушка и изящный, ослепительно-белый зверь.

— Один раз увидеть — и умереть, — печально улыбаясь, проговорил Ертаулов.

— Наоборот, — возразил Кратов. — Для таких минут и существует жизнь.

— Вообще-то, подглядывать нехорошо, — заметил Стас.

— Мальчишки всегда подглядывают, — пожал плечами Кратов. — Ну а мы — взрослые сеньоры. Мы любуемся.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Блудные братья III

1

Погас свет, и возбужденное гудение амфитеатра стало стремительно затихать, словно и его кто-то выключил одним движением руки… По мере того, как умирал шум, нарастало всеобщее напряжение. Десятки тысяч людей молча сидели и стояли в полной темноте, наэлектризованные всеобщим ожиданием чуда. Кратов плечом ощущал нервическую дрожь невидимого соседа и с некоторым неудовольствием обнаружил, что и сам взбудоражен сверх всякой меры. Так прошла минута — а почудилось, что целая ночь. На огромной сцене, завешенной слабо подсвеченными крыльями голограмм, ничего не происходило. На другом конце амфитеатра кто-то, не сдержавшись, кашлянул — толпа вздрогнула. Еще кто-то почти истерически хихикнул. И, словно поняв, что дальше ждать нельзя, дальше начнутся смерти от разрыва сердца, в глубине сцены оглушающе громко и размеренно грянул гигантский барабан.

Кратов с трудом расцепил сведенные судорогами кулаки и смахнул заливавший глаза пот. Он прислушался к себе: сердце билось в такт барабану, ноги против воли притопывали в общем ритме. Это походило на колдовство… Сцена понемногу наливалась ослепительным алым сиянием, которое в местах, где крылья соприкасались, светлело до нежно-розового. В барабанный бой вплеталась неуловимая мелодия незнакомого инструмента, придавая этому инфернальному, бездушному грохоту живую окраску. Казалось, что это даже никакой не инструмент, а голос мифического существа, которое мучительно пытается произнести не приспособленными для этого губами человеческие слова, и с каждым мигом все ближе и ближе к цели. Это было невероятно, однако же Кратов отчетливо различил — барабан повторял одно и то же: «Оз-ма… Оз-ма…» Сосед справа, будто загипнотизированный, откликнулся шепотом: «Оз-ма… Оз-ма…» Сосед слева молчал, но в его тяжелом дыхании тоже слышалось: «Оз-ма… Оз-ма…»

Сопротивляться было невозможно. Да и не имело большого смысла. Кратов сдался. «Оз-ма…» — прошептали его губы.

Хотя это казалось невообразимым, барабан колотил все громче и громче. Во всем мире не оставалось больше ничего, ни вещества, ни энергии, одно лишь слово, которое было вначале: «Оз-ма… Оз-ма…»

И вдруг стальной, нечеловеческий голос, перекрывая собой все иные звуки, просто и ясно проронил:

— Озма.

И на амфитеатр, сметая все на пути, пала тишина.

Крылья голографических миражей побледнели и растаяли, стянувшись в крохотную белую фигурку посредине сцены. А затем фантастической отброшенной тенью воспроизвели ее во стократном увеличении.

Озма вскинула руки — сияющий фантом мгновенно повторил ее движение — и запела.

Ее голос моментально заполнил собой все пространство Концерт-холла, став воздухом для тех, кто дышит.