Читаем Блондинка. Том II полностью

Она так нервничала перед читкой, что то и дело вскакивала, извинялась и бежала в туалет. И я сказал ей: Мэрилин, дорогая, пожалуй, нам придется принести сюда горшок и подставить его под твой стульчик. И тут она засмеялась и немного успокоилась. Мы провели две репетиции. Две! Для нас это в порядке вещей, а ей все было мало. «Я могу сделать лучше, — твердила она. — Мой голос должен звучать громче». Что правда, то правда, голосок у нее слабоват. Даже в театре на сто пятьдесят мест в задних рядах слышно ее не будет. Но этот голос мы можем развить. Мы можем развить ее.

«Я беру это дело в свои руки, — сказал я ей. — Вы мне только подайте талант, за мной, что называется, не заржавеет. Просто талант — и буду Геркулесом. Редкий талант — и стану Иеговой». «Но ведь там будет драматург, драматург будет меня слушать», — не унималась она. «Кстати, это идея, Мэрилин, — сказал я ей. — В этом-то и заключается современная постановка — драматург работает вместе с тобой».

Только работая с нами, эта женщина сможет раскрыть в себе истинный талант. В твоей пьесе, в этой роли. Роль словно специально написана для нее. Она — «женщина из народа», как и Магда. Видишь ли, она больше, чем просто кинозвезда. Она прирожденная театральная актриса. Она не похожа ни на одного из тех актеров, с кем я работал, за исключением, пожалуй, Марлона Брандо. Вот поистине две родственные души. Наша Магда, как тебе это нравится, а? Прямое попадание, верно? Ну, что скажешь?

Драматург давно перестал его слушать. Он находился на третьем этаже, в своем кабинете, сидел и смотрел в окно на хмурое зимнее небо. Был будний день. День нерешительности и колебаний. Да, но ведь он уже принял решение, не так ли? Он не смеет, не имеет права причинить жене боль, унизить ее. У него семья. Он не может быть участником адюльтера. Даже ради собственного счастья. Даже ради ее счастья. Пять лет назад Драматург был одним из тех, кто спокойно, но твердо отказался давать показания перед Комитетом по расследованию антиамериканской деятельности, который выявлял коммунистов, симпатизирующих им, различного рода диссидентов. Он просто физически не мог донести на знакомых, которых втайне не одобрял, — людей бездумных, безрассудных, симпатизирующих даже Сталину, трубивших о скором наступлении кровавого апокалипсиса. Он не мог доносить на знакомых, которые, окажись на его месте, вполне могли (о, об этом даже думать не хотелось!) предать его. Ибо он был наделен бескомпромиссностью аскета, монаха, упрямца и мученика.

Перлман тоже проявил твердость в своих отношениях с КРАДом. Перлман тоже повел себя с достоинством. Тут ему следовало отдать должное.

Скажи, ты ее трахнул, а, Макс? Или только собираешься трахнуть? Где тут подтекст?

— И если мы поставим этот спектакль, Мэрилин станет настоящей сенсацией. Я сам, лично, готов работать с ней, хоть несколько месяцев кряду. Она уже делает замечательные успехи на занятиях по актерскому мастерству. А эта ее внешняя оболочка, эта раковина, в которую она прячется, — да у кого ее нет! — ее тоже можно разрушить. И мы увидим внутри кипящую лаву. И все в городе будут говорить, какой это риск для нашего театра, для репутации Перлмана, а Перлман возьмет да и покажет им всем!.. Мэрилин им всем покажет! Это будет сценический дебют века!

— Ход конем, — с иронией вставил Драматург.

— Именно! — громко и возбужденно подхватил Перлман. — И после этого она может вернуться в Голливуд. Они, конечно, подадут на нее в суд, Студия, я имею в виду. Она откажется обсуждать с ними что-либо, но я уже звонил туда, ее агенту. И он был со мной честен и достаточно доброжелателен. Обрисовал ситуацию. Оказывается, Мэрилин нарушила условия контракта и задолжала студии то ли четыре, то ли пять фильмов. Ну, я и говорю ему, ведь все это время не получала зарплаты и не имела никаких сбережений. Разве в таком случае она не свободна работать на меня? А он засмеялся и ответил: «Она свободна лишь в том случае, если может заплатить за эту свободу. Или, может, вы заплатите за нее?» Ну, тогда я и спрашиваю, о какой, собственно, сумме идет речь. О сотне тысяч? Двух сотнях? Тут он и говорит: «Скорее о миллионе чистоганом. Это Голливуд, а не какой-нибудь там ваш Великий белый путь.[30] Сказал, как отрезал, поганец, да еще и ржет. А ведь совсем сопляк, моложе меня. Ну, я и повесил трубку.

И снова Драматург промолчал. И слегка передернулся от отвращения.