Читаем Блондинка полностью

С того первого вечера они с Блондинкой-Актрисой встречались еще дважды. Не могли наговориться. Да, держались за руки. Драматургу еще предстояло сказать: Я люблю тебя, я тебя обожаю. Еще предстояло сказать: Я больше не могу с тобой встречаться. Блондинка-Актриса болтала без умолку, но не рассказывала о своем голливудском прошлом и нынешних финансовых трудностях. Драматург, однако, уже знал – где-то слышал или вычитал, – что Студия подала в суд на Мэрилин Монро.

Страшно далек от нее этот персонаж. Да и от нас обоих.

Макс Перлман говорил еще минут десять, то восторженно, то с сомнением в голосе. Драматург представил, как его друг сидит, откинувшись на спинку старенького вращающегося кресла, потягивается всем телом и жирными мускулистыми руками почесывает свой волосатый живот – там, где задрался грязный свитер. А на стенах тесного вонючего кабинета развешены фотографии актеров, связанных с труппой. Среди них Марлон Брандо, и Род Стайгер, и Джеральдин Пейдж, и Ким Стэнли, и Джули Харрис, и Монтгомери Клифт, и Джеймс Дин, и Пол Ньюман, и Шелли Уинтерс, и Вивека Линдфорс, и Илай Уоллак. Все они приятно улыбаются своему Максу Перлману. Однажды, уже скоро, рядом с ними появится прелестное лицо Мэрилин Монро, самый ценный из трофеев Перлмана.

Наконец Перлман спросил:

– Ты что, собираешься передать эту пьесу в другой театр? Я прав?

Драматург ответил:

– Нет, Макс. Не собираюсь. Просто я думаю, что она еще не закончена. Не готова к постановке. Вот и все.

Перлман взорвался:

– Черт! Так давай закончим ее вместе, бога ради, давай поработаем над ней, приведем в порядок к следующему году. Ради нее.

Драматург ответил тихо:

– Спокойной ночи, Макс.

И быстро повесил трубку. А потом снял ее и положил рядом с аппаратом.

Перлман из тех, кто запросто может перезвонить, и звонить будет до бесконечности.

17

Обман. Она тоже звонила ему. Знакомый звонок вонзался в сердце, как лезвие ножа.

Привет! Это я. Твоя Магда.

Будто ей нужно было представляться.

Однажды днем он схватил телефонную трубку, поднес к уху и услышал ее прелестный голос, тихий и хриплый. Не сказав ни слова, она запела:

Считай, тебе не было грустно.

Нет, нет, нет!

Считай, тебе не было грустно.

О нет, нет!..

Если на тебя не находило настроение цвета индиго…

Его жена Эстер уже вернулась из Майами. Или куда она там ездила.

Смотрела ему в лицо, в печальные виноватые глаза, и все понимала.

Неловкая сцена, импровизация: слова Блондинки-Актрисы мурлычат в ушах, эхом отдаются в паху, в душе, он помнит ее аромат, обещание, тайну. И все это – в комичном контрасте с Эстер. Она хмурится, в прихожей громоздятся ее чемоданы. Прихожая в этом доме тесная до невозможности, потому что Драматург загромоздил все помещения – даже туалеты – шаткими сосновыми стеллажами, а стеллажи заставил книгами. Драматург нагнулся за чемоданами, опрокинул бумажный пакет из универмага «Нейман-Маркус», и все покупки рассыпались по полу.

– Ох, криворукий! Смотри, что наделал!

Это верно! Он криворукий. Ловким его не назовешь. И романтичным. Ну какой из него любовник?

Он начал называть ее «дорогая, милая». Не «любимая». Нет, пока еще не «любимая».

Они все время держались за руки. На тайных встречах в джаз-клубе. Там, где никто их не узнавал. (Но так ли это? Долговязый пожилой очкарик, похожий на аиста, и ослепительной красоты молодая женщина, с обожанием взирающая на него снизу вверх, – их что, и правда никто не узнавал?) Несколько поцелуев. Но настоящего, долгого и страстного поцелуя, прелюдии к сексу, еще не было.

Прошу тебя, пойми! Моя жизнь мне не принадлежит. У меня есть жена, есть дети, семья. Полюбив тебя, я сделаю им больно. Но я не в силах причинять людям боль! Лучше уж страдать самому.

Блондинка-Актриса улыбалась, вздыхала, прелестно отыгрывала свою часть импровизации. О господи! По-моему, я все понимаю.

Жена спросила весело:

– Ну что, соскучился?

– Конечно.

– Ага. – Она расхохоталась. – Оно и видно.

С той первой читки, когда Драматург осознал всю несостоятельность и даже глупость труда всей своей жизни, он никак не мог сосредоточиться на работе. Даже усидеть на месте не мог. По утрам долго гулял по парку, доходил до конца и возвращался; холодный ветер помогал справиться с внутренней лихорадкой. Бродил по коридорам Музея естественной истории, где еще подростком «Исааком» уходил в мир грез, размышлял и растворялся в безликом прошлом. Как странно, что этот мир расчищает нам путь, дает нам рождение, совсем недолго балует и нежит нас, а затем сбрасывает, как старую кожу. Раз! – и нет тебя. Он с яростью думал: Хочу, чтобы всем запомнилось мое пребывание в этом мире. А для этого нужно, чтобы жизнь прошла не зря.