Склянку с хлоралом она унесла, но вот проследить, чтобы я выпила снадобье, все же забыла. Стакан остался на столе: вода в нем чистая и прозрачная как слеза, а хлорал мутной гущей осел на дне. Минуту назад я слила из стакана всю воду, а гущу вычерпала ложкой. Все, что не удалось собрать ложкой, я собрала пальцем, а палец облизала. Теперь во рту страшная горечь и все онемело. Если сейчас прокушу язык до крови, наверное, даже не почувствую.

14 ноября 1874 г.

Ну что ж, мы с матерью уже добрались до двадцать первой главы «Крошки Доррит», и всю неделю я проявляла чудеса терпения и послушания. Мы сходили на чай к Уоллесам и отужинали в Гарден-Корт в обществе мисс Палмер и ее жениха. Мы даже вместе прошлись по магазинам одежды на Ганновер-стрит. Ох, до чего же противно смотреть на самодовольных толстошеих девиц со скошенным подбородком, которые с жеманной улыбкой вертятся перед тобой, пока хозяйка лавки приподнимает подол юбки, показывая фаевую, жаккардовую или фуляровую отделку. Когда я спросила, нет ли чего-нибудь в серых тонах, на лице хозяйки отразилось сомнение. А есть ли у них что-нибудь простого и строгого покроя? Мне показали девушку в модном облегающем платье. Маленькая и хорошо сложенная, она выглядела в нем как изящная ножка в ладном башмачке. Я в таком наряде походила бы на шпагу в ножнах.

Я купила пару темно-желтых лайковых перчаток – и пожалела, что не могу купить еще дюжину, чтобы отнести в холодную камеру Селины.

Похоже, мать считает, что мы делаем большие успехи в части налаживания наших отношений. Сегодня утром, за завтраком, она преподнесла мне подарок в серебряном футлярчике: набор визитных карточек, изготовленных по ее заказу. В черной виньеточной рамке заключены два имени – первым стоит материно, а ниже, шрифтом поскромнее, напечатано мое.

При виде визиток у меня внутри все сжалось. Я уже почти две недели ни словом не упоминала о тюрьме и туда не наведывалась, ибо проводила все дни в разъездах с матерью. Я надеялась, она заметит мои старания услужить ей и будет мне признательна. Когда мать, вручив мне подарок, сообщила о своем намерении нанести визит очередной приятельнице и спросила, поеду ли я с ней или останусь дома читать книгу, я без раздумий ответила, что, пожалуй, съезжу в Миллбанк. Она воззрилась на меня с неподдельным изумлением:

– В Миллбанк? Я думала, ты покончила со всем этим.

– Покончила? Почему ты так решила, мама?

Она раздраженно щелкнула застежкой ридикюля:

– Ну, поступай как знаешь.

– Я буду заниматься тем же, чем занималась до отъезда Прис, – сказала я. – Ведь в остальном у нас ничего не изменилось, верно?

Ответа не последовало.

Вновь вернувшаяся нервозность матери, неделя томительных визитов, «Крошка Доррит» и глупое предположение, что я невесть почему «покончила» с посещениями тюрьмы, – все вместе повергло меня в тоску и уныние. Сам Миллбанк показался еще более угрюмым, а арестантки – еще более несчастными (такое впечатление всегда возникает, когда я приезжаю туда после продолжительного перерыва). У Эллен Пауэр жестокая лихорадка. Надрывный кашель сотрясает все тело, и на тряпице, которой она вытирает рот, остается кровавая мокрота – увы, не помогло ни добавочное мясо, ни красная фланелька от доброй миссис Джелф. У похожей на цыганку девушки, подпольной акушерки по прозвищу Черноглазка, на лице грязная повязка наискось, и теперь она ест свою баранину пальцами. Она и трех недель не провела в тюрьме, как в приступе отчаяния или безумия попыталась выколоть столовым ножом свой черный глаз; матрона сказала, что глаз частично вытек и ослеп. В камерах по-прежнему холодно, как в мясных кладовых. Когда мы с мисс Ридли шли по коридору, я спросила: разве есть женщинам польза от такого холода и беспросветного отчаяния? От страданий и болезней?

– Наше дело – не создавать для них удобство и уют, – ответила надзирательница. – Наше дело исполнять наказание. На свете слишком много добропорядочных женщин, живущих в нищете, болезнях и голоде, чтобы нам еще беспокоиться о преступницах.

Кабы работали споро, небось не мерзли бы, добавила она.

Я проведала Пауэр, потом Кук и еще одну узницу, а потом пошла к Селине. Услышав шаги, она подняла голову, и ее глаза просияли, когда она встретилась со мной взглядом поверх плеча матроны, чуть наклонившейся к замку. И тогда я вдруг осознала, что мне страшно недоставало не просто визитов в Миллбанк, а визитов именно к ней. Внутри у меня что-то толкнулось. Наверное, подобное ощущение испытывает беременная женщина при первом шевелении плода.

Ну и что такого, если я испытываю нечто столь неуловимое, тихое и тайное?

В ту минуту, в камере Селины, это определенно не имело никакого значения. Ибо она так обрадовалась моему приходу!

– В прошлый раз, когда я была сама не своя, вы проявили большое терпение, – сказала Селина. – А потом, когда вы так долго не приходили… я знаю, две недели – срок невеликий, но здесь он кажется ужасно долгим… Вы все не появлялись, и я решила, что вы передумали и уже никогда больше не придете…