Читаем Ближе к истине полностью

— Я никогда не думала о моей смерти. Может, поэтому она обошла меня? Снайперы за мной охотились. Политрук чуть не застрелил. Однажды приказывает мне отнести газеты на передовую. А я говорю — лучше б вы приказали обед им отнести. Уже который день сидят там без горячего! «Как так?!» — кричи'". И за кобуру. А потом говорит, ладно, несите с поваром обед. «И понесу». И пошли мы с поваром. Где ползком, где перебежками, а ближе к передовой — траншеями. Я впереди, повар за мной. За спиной у меня заплечный термос с солдатским супом. Снайпер усек нас. Щелк — и из термоса струйка горячего супа полилась. Повар кричит мне: «Ниже наклоняйся!» Сам дырочку в термосе норовит пальцем заткнуть, чтоб суп не вытек. Ойкает там, за спиной — суп‑то горячий, визжит, по держит… Донесли. Рады солдатики. Обнимают, целуют. На обратном пути снова этот снайпер прицепился: пули фьють, ляп, фьють, ляп. Я высунулась из траншеи, погрозила ему кулаком: «У — у-у! Гад! Все равно не достанешь!..» И в самом деле — в этот раз ок меня не достал. Зато потом… Помню, было это восьмого апреля, в сорок четвертом. Весна. Гоним фрица. Знаменитый Са лдо мир с ко — В ислен с кий плацдарм. Только что форсировали Вислу. Это уже за селом Русияновка. Погода хорошая, тепло. Бой. Подползла я к раненому. (Солдат ранен в грудь разрывной пулей). Только успела разорвать перевязочный пакет, тут что‑то хлоп по затылку, и я потеряла сознание. Местность была открытая, одно деревце вдалеке. Я еще подумала: наверняка там снайпер. И точно! Попалась я. Правда, быстро пришла в сознание. Ничего не вижу и не слышу. Отшибло, видимо. Первая мысль: все, отпелась, оттанцевалась девонька. А в голове почему‑то звучат слова из песни — «..Такой уж мы народ!» Пытаюсь запеть и не могу. Двое солдат видели, как меня ранило. Подползли, перевязали, не поднимая головы, чтоб тоже не схлопотать пулю снайпера. Потом вместе поползли. Они мне помогать, — а я сака. Потом шля. Они мне снова помогать, — а я — нет, я сама! Такая вот была. Все нипочем. Пришли на батарею. Сорокопятки. Ночь переспали в домике на соломе. Утром в санвзвод. А потом в госпиталь. Ранение в шею. До сих пор что‑то там неладно… — И она помассировала шею. А я‑то думал, что у нее

болит голова в затылке. — Да! — вдруг живо воскликнула она. — А песню я все‑таки вспомнила и спела им, еще когда мы выбирались с поля боя:

Мы смерти не пугаем я,

От ро;1ы не шатаема"

Под пулей не сгибаемся —

Такой уж мы народ!

— Просто не верится, что женщина может такое пережить и перенести! — невольно вырывается у меня.

— А чего?! — она как бы не согласна. — Мы, женщины, бываем покрепче вас, Мужчин. Особенно духом. Я это поняла на войне. Мужчины слабее: все к нам, бабам, льнут, норовят душу приютить. Нет, я в хорошем смысле… — Она усмехнулась и лукаво повела глазами.

Ну вот, думаю я, — наступил момент, когда можно заговорить о деликатном. О женщине на войне. И я ей рассказал историю, которую мне поведал покойный Сергей Маркосьянц. И изложил свою «странную» позицию в этом. Она выслушала меня пн им? гельн улы щулаг ь одними глазами.

— А вы знаете, — вы правы: говорить о нраве гвенности на войне, значит кривить душой. Какая уж нравственность, когда смерть идет по пятам. И все‑таки… — Она подумала. — Я вот перед вами, как на духу: тоже любила на войне. Был у нас в ансамбле, назову фамилию, имя и отчество, — аккордеонист Иван Яковлевич Шведченко. Ничего особенного из себя: в возрасте, лысоват, правда, строен… И… Баянист! Аккордеонист! Какое девичье сердце по тем временам могло выдержать, отказаться от сладкозвучного счастья⁷ А я всюду первая. Мне подавай все самое — самое. И влюбилась, как говорится, по уши. До этого было всякое разное. Особенно офицеры донимали: у них власть, возможности, плюс честолюбие. Прескверное о них впечатление осталось. Но… Война. Надо понимать. А к концу войны, когда вошли в Европу, когда уже предчувствие Победы, — оно пьянит, кружит голову, а там девочки на каждом шагу и не то что наши — доступные. И тормоза у некоторых отказали. Да что там у некоторых! У многих. И пошло, и поехало. А девочки там не то, что наши, — не чистые. И заполыхала в армии гонорея. Дошло до того, что вышел приказ Главнокомандующего: заболевших гонореей судить как изменников Родины и расстреливать. Ну вот! А мне полюбился наш баянист. Люблю, и все тут Хотя чувствую