Читаем Ближе к истине полностью

медленно, а сама жизнь прошла на удивление быстро». У него появились «глубокие морщины, взявшие в скобки его бледные, тонкие губы…»

Была у него и вторая жена — грубая, неряшливая женщина, у которой даже редкие ласковые слова были такими же, как ее заношенные и грязные халаты…» Выросшая дочь оказалось ко всему равнодушной. Когда‑то живые глаза ее «теперь вспыхивали синим пламенем только изредка — при виде денег, что он ей давал». А когда она после нескольких неудачных замужеств и долгого пребывания в неизвестности прикатила к родительскому дому с мулатом генералом, «стародавние жительницы дома с изумлением признали в богатой важной даме с далеко выдвину той вперед большой, как прилавок магазина, грудыо давно исчезнувшую дочку столяра Яновского Веронку…»

Эта грудь, большая, «как прилавок магазина», довершает образ беспутной дочери несчастного Здислава.

И совершенно потрясают заключительные черты мятежного внука Юрека, принесшего домой в свертке тот самый немецкий «шмайсер», который припрятал когда‑то Здислав в башне в 1945 году. «И опять — через сколько лет‑то — этой терпеливой автоматической машинке, готовой выплевывать из себя смерть, дано узнать тепло напрягшихся человеческих ладоней. Как собака любит руки своего хозяина, так это холодное и совершенное по заложенным в него возможностям железо любит уверенные руки стрелка, вжимается в них с той же собачьей преданностью. Дайте мне эти руки, возьмите меня! Возьмите, я готов!

Ах, Юрек, Юрек…»

От такой не сложившейся житухи Здислав сделался почти философом. «Так, так, — убеждал себя Здислав, — все рассчитано в мире: как колоску вызреть, а девушке девушкой родиться, где жабам жить, а где — в поднебесье — жаворонкам петь, и свое точное астрономическое кружение у разных околоземных планет. И человек — сам по себе планета! Модель ее! Запущен на предназначенную ему орбиту…»

Мы понимаем, что в этой философии он находит себе некую духовную опору, некое утешение от неудавшейся жизни. Как бы наивно он ни рассуждал о мироздании,

нам важно, что человек понял — он частичка этого мироздания и целиком зависит от пронизывающих Вселенную вдоль и поперек излучений энергии.

Человек должен иметь духовную опору. Если он не находит ее на земле, он обращается к Космосу. Или к Богу. Здислав обращается пока к Космосу. В то время мы были еще атеистами, но уже были склонны искать точку опоры для души где‑то дальше, чем построение коммунизма. Автор как бы не решается еще направить мысли своего героя к Богу, но я больше чем уверен, доживи Здислав до наших дней, он пошел бы в церковь. Или как там у них в Польше — костел? Он обязательно пришел бы к Богу. Через рассуждения о Космосе. Этот путь начертан каждому из нас, мне кажется. Отринувшись от коммунистической идеи, люди сейчас мечутся в поисках наполнения души. Кинулись к магам, колдунам, прорицателям и целителям и вообще к чудотворцам, но все придут к Богу. Каждый к своему: христианин — к Христу, еврей — к Иуде, мусульманин — к Магомету…

Автор и здесь оказался предельно точен и демократичен. Тогда, в 1986 году (год написания рассказа. — В. Р.), Здислав не мог еще пойти к Богу. И хотя, я уверен, автор уже тогда знал дальнейший пугь исканий героя, он не направил его к Богу, потому что в таком случае, думается мне, он нарушил бы закон своего художественного миропонимания: не навязывать герою поступки, а показывать внутреннюю естественную динамику их.

Итак, главное средство, при помощи которого автор достигает наивысшего воздействия на читателя, — знание того, о чем он пишет. И умение найти «стреляющую» деталь в раскрытии образа, мысли, характера.

Кроме этого, я приметил еще одну особенность автора; особенность, которой я не могу дать свое толкование и объективную оценку. Это своеобразная ритмика повествования. Она часто меняется и вдруг. То ли у автора захватывает дух от той нравственной высоты или безнравственной бездны, где обитают его герои, от чего перебивается дыхание, и меняется ритм биения сердца, и он увлекает и нас, читателей, в это свое состояние. То ли это своеобразная авторская внутренняя ритмика, какая бывает у поэтов, когда стихи в поэмах из одного ритма переходят в другой; или когда в музыке из одной тональности вдруг переходят в другую. Не знаю. И как к этому должно отно

ситься — тоже не знаю. Лично я спотыкался на таких сменах ритма. И не сказал бы, что это было мне приятно. Я сторонник плавной ритмики и в стихах и в прозе. Я и не против разнообразия в ритмике, но пусть это будут плавные переходы, чтобы не резало слух, не сбивало дыхания, не навязывало другой ритм сердцу. Чтоб мысль Моя не спотыкалась.

К примеру:

«Юрека у него отняли. Это Здислав понял, как и другое понял.: не совладать ему с теми силами, не вернуть внука. Сил не хватит. Слаб.

Судьба? Она, она…»

Туг вроде все ладом. Но вдруг:

«И ее черт бы взял, всех взял!..»

Эта строчка по ритмике выбивается из предыдущего ритма.

«И», поставленное впереди фразы, сбивает текущий ритм.

Но далее идет целая фраза, выпадающая из ритма:

«Сердце тихие, неотступные черви грызли».